В лесу лесной царь

      Кто в собачьем холоде и невыносимом голоде мчится над сыростью мглы? По темному лесу, который обволок туман; минуя овраги, сваленные сосны, втаптывая в землю покрытую синим инеем красную траву. Две девушки — запоздалые ездоки, две свечи: пылающая, только разгорающаяся от мрака, и тлеющая, что издрогнув телом всецелым к пылающей прильнула, возможно, в слабой надежде от неё ещё раз загореться. Первая её обнимает, объятую дыханием ночи, держит и греет, удерживает от провала в согрев ночи, и слышит, как та её кличет, отпуская её имя эхом бродить в деревья.       —Луз, луз...       Глубокий звук её голоса в темноте; ударом плети он подгоняет названную в лес, глубже в чащи, глубже в деревья, дальше, дальше, быстрее, быстрее, лишь бы быстрее, лишь бы успеть, пока свеча не истлела, не задохнулась, не задушил её сырой туман... Так мало времени остаётся во все темнеющей ночи! На небо взгляни — пустое, чёрное, ни звёзды тебе, чтобы осветить нелегкий путь, последний его клочок, самый трудный. Трудный, потому что нет сил его преодолеть; ночь императорская густеет.       —Луз, луз...       Звонким эхом среди деревьев, что не понять, где был источник?, хотя тот все ещё жался к ней, все ещё ощущалась дрожь её тела...       Эхом среди деревьев, имя повторяется (и опять, и опять). Эхом среди деревьев повторяется имя.       (И опять, и опять, и опять)       —Все будет, все будет... —мрачной скороговоркой она даёт ответ, пытаясь всмотреться в туман, пытаясь найти дорогу.       —Луз, я видела... —шепот в темноте.       —Что?       —Царь... —эхом уходит слово в деревья, каждое из которых его повторяет, по три, четыре, двадцать три раза. Оглушающий хор ночных банши, каждая из которых надрывает своё горло, затягивая песню из одного слова — царь.       —Кто?       —Лесной Царь. —глухо бредит девушка. —Седобородый старик в темной короне...       —Ты бредишь. —жестоко она отрезает, но нервно вертит головой по сторонам, в белеющий туман над водой, в котором не увидеть и собственного носа, не то, что зовущую её девушку. Только ощущение её стынущего, но ещё живого тела, даёт понять, что она рядом.       Тишина. И только девичий голос (и снова, и снова) повторяет её имя, каждый раз звучащее как заупокойные строчки эпитафии (в темноте), мрачные и отстранённые; приговоры мертвеца из могилы к ещё живущему, что по нему над могилой плачет.       —Оглянись, нам туда. —кажись, выныривает девушка из бреда. Луз ей подчиняется.       —Конечно, конечно, туда. —глубже в чащи.       —Луз, луз...       —Да, Эмити, все будет, все будет... —шепчет она, скорее себе. Шепчет, и едет дальше по чаще.       —Туда... —дальше кряхтит девушка. —В его стороне хорошо, веселого много. Цветы — берёзовые, ручьи жемчужные, все. Его чертоги — из золота.       Кажется Луз, что ослышалась она — так тих был голос Эмити, так хрупки было его интонации, как голос листвы, которую колышет проснувшийся ветер. Кажется ей, что никто ничего не говорил, и бред настиг уже и её, что ночь её настигла, и даже разум более не ясен — который день ни крошки во рту она не держала. И холод, слишком резкий даже собаке.       —Луз, Луз. —крепчает ветер.       —Что?       —Уиллоу, там, у царя. Она придет к нам, при месяце...       И против воли головой вертит Луз, замечая, как из блеющего над водой тумана выныривает ива, одинокая под месяцем. Она кивает ей, играя своими косами (от дуновения ли ветра?), усыпляя, усыпляя своими плавными движениями (от проснувшегося ветра), туда-сюда, туда-сюда, и опять, и опять, и опять...       Тлеющая свеча задыхается, догорают последние игры её огня, она дрожит и дрожит, прижимается к другой:       —Луз, Луз, как ты красива... —уже далека она от реальности, шепчет. —Быстрее, быстрее...       —...все будет, Эмити, все будет.       —...быстрее, к царю.       Луз летит, быстрее, быстрее, подгоняемая истошным криком умирающего из глубин лёгких компаньонки, криком, что отбивается от каждого зеркала-дерева и все множится, множится, множится, заполняет собой все; неожиданно, Луз останавливается, но осознает, что уже поздно.       Она слишком глубоко в лесу, она заблудилась, и более не найти ей выхода. И более не найти ей Эмити — умершая ещё по дороге, она просто выпала куда-то на дорогу.       Труп её затерялся где-то среди деревьев.