Blood for blood

«Любовь — это когда хочешь с кем-то переживать все четыре времени года. Когда хочешь бежать вместе от весенней грозы под усыпанную цветами сирень; летом собирать ягоды и купаться в реке; осенью — вместе варить варенье и заклеивать окна от холода; а зимой — помогать пережить насморк и долгие вечера, и когда станет совсем холодно — вместе топить печь.»

***

      Утро было не просто тихим — оно было торжественно-застывшим. Небо над бухтой ещё не решилось расцвести, будто само затаило дыхание в ожидании. Слабый туман стелился над водой, и в этой дымке белые паруса казались парящими облаками, готовыми унести избранных прочь — за границу королевства, во владения поднебесного дракона.       На пристани выстроились в ряд — военачальники, старшие министры, послы. Слуги несли шёлковые дары: свитки, фарфор, редкие травы, вышитые панно. Всё — в строгом соответствии с традициями.       И только одна фигура выделялась особенно — королевская.       Чонгук, стоял в хоннёнопо красного цвета. На груди — вышитый дракон с пятью когтями. Она, словно пылала при каждом движении, словно напоминая: перед ними не просто человек, а король.       Волосы его были завязаны в ссангту, как того требовал королевский этикет. Поверх — чёрная корона с двумя мягкими «крыльями», спадающими по бокам головы. Его лицо было открытым, серьёзным, собранным. Ни тени улыбки — только спокойствие.       По правую руку от него стоял Чимин. Его облачение было иным, но не менее величественным. Чобок был глубокого сапфирового оттенка, украшенный вышитыми журавлями — символами долголетия, мира и дипломатии. Волосы аккуратно собраны в низкий узел, заколотый серебряной шпилькой.       Под слоями шёлка и вышитых символов что-то дрожало — от волнения. Чимин держался прямо, как учили, взгляд старался не опускать, но глаза сами собой ускользали — то на линию горизонта, скрытую лёгкой дымкой, то на лица стоящих внизу людей, то на паруса, колышущиеся под утренним бризом.       «Я не знаю, что ждёт нас там. И, пожалуй, именно это страшнее всего».       Он слегка повернул голову, будто случайно, и посмотрел на Чонгука. Тот стоял, словно выточенный из гранита, — неподвижный, величественный. Ни один мускул не выдавал напряжения, хотя груз ответственности, лежащий на его плечах, был очевиден каждому, кто стоял рядом. В его взгляде не было суеты. Только сосредоточенность, уверенность человека, который принял все последствия ещё до того, как сделал первый шаг.       Чимин смотрел на него и думал, как же можно быть таким спокойным. Будто не предстоит отправиться через море, где на каждом углу — ловушки, а каждое слово может стать причиной войны. Будто не в его руках — будущее целого народа. Чимин завидовал этой сдержанности, этому внутреннему равновесию.       Чонгук повернулся, уловив его взгляд, и их глаза встретились.       — Нервничаешь? — спокойно спросил альфа, не понижая голоса, но и не делая его громким.       Чимин чуть заметно кивнул, опуская глаза, а потом всё же поднял их обратно.       — Там… всё незнакомо. Я не знаю ни языка, ни людей, ни их правил. Даже то, как они пьют чай — это целая наука. Я боюсь ошибиться, — Чимин не оправдывался, просто говорил честно, как есть. Потому что именно с Чонгуком он больше не чувствовал нужды носить маску.       Чонгук слегка приподнял уголок губ в едва заметной усмешке, в которой читалось понимание. Его пальцы коснулись руки Чимина уверенно. Ладонь альфы была тёплой и сильной, и в этом прикосновении чувствовалась не только поддержка, но и обещание защиты. Чимин невольно сжал его пальцы в ответ.       В этот момент позади них возникло тихое шуршание. Придворные, стараясь не нарушить момента, прикрывали улыбки широкими веерами. Эта сцена была полна символизма: король, разделяющий тревогу своего кисэн.       Чонгук слегка наклонился к Чимину, так, чтобы их лица оказались совсем близко. Его голос звучал мягко, почти интимно, несмотря на окружающую их толпу.       — Я буду рядом, Чимин. Всегда.       Уверенность в голосе Чонгука эхом отозвалась в душе Чимина, разгоняя последние тени сомнений. Он знал, что эти слова — не просто красивая фраза, брошенная на ветер. Это — обещание. Обещание защиты, поддержки, нерушимой верности, скреплённое не только долгом короля, но и чем-то гораздо большим, чем можно выразить словами. Чимин глубоко вдохнул утренний воздух, чувствуя, как вместе с ним вливается новая волна сил. Страх никуда не исчез, но теперь он был приправлен ощущением предвкушения, интереса к неизведанному.       Он снова посмотрел на Чонгука, в этот раз с благодарностью, и слегка кивнул. Больше не нужно слов. Они понимали друг друга без них, на уровне едва уловимых взглядов, прикосновений, легких движений губ. Эта связь, возникшая между ними, была чем-то особенным, хрупким и одновременно крепким, как сталь. Она была их секретом, их опорой в этом мире, полном интриг и опасностей.       Прозвучал протяжный, низкий звук горна, разнесшийся над бухтой, словно призывая всех к вниманию. Военачальники отдали короткие команды, и процессия двинулась к кораблю. Чонгук шёл первым, его красное одеяние выделялось на фоне серых камней пристани. Каждый его шаг был уверенным, каждый взгляд — исполнен решимости. Чимин следовал за ним, стараясь не отставать, чувствуя на себе взгляды сотен глаз. Поднявшись на борт, Чонгук окинул взглядом команду — лица, обветренные морскими ветрами, спокойные и знающие своё дело. Он кивнул капитану, и тот отдал команду поднять паруса. Белые полотна медленно поползли вверх, наполняясь ветром и превращаясь в огромные крылья. Корабль мягко покачнулся, отходя от пристани, и начал набирать скорость.       Чимин стоял рядом с Чонгуком у перил, вглядываясь в удаляющийся берег. Город становился всё меньше и меньше, пока не превратился в тонкую полоску на горизонте. Солнце поднималось всё выше, заливая бухту золотым светом. Паруса наполнились ветром, и корабль уверенно рассекал волны, направляясь к далёким берегам.       Чонгук стоял неподвижно, наблюдая за удаляющимся берегом. Он повернулся к Чимину, коснулся его щеки и улыбнулся.       — Всё будет хорошо, — сказал альфа тихо, Чимин задержал взгляд на улыбке Чонгука чуть дольше, чем следовало бы. Она была простой. И от этого в груди будто что-то сжалось и тут же растаяло. Тёплое, родное, как дыхание. Это был тот редкий момент, когда слова не нужны вовсе. Когда достаточно молчать рядом, чувствовать, что кто-то держит тебя.       Они стояли у перил, укрытые от чужих глаз невидимым пузырём. Всё вокруг — паруса, команды, плеск воды, скрип дерева — будто отошло на второй план. Корабль уже покинул гавань, уверенно направляясь в открытое море. А вместе с ним в путь уходили и они.       — Я всё время думаю… — начал Чимин, глядя вдаль, где небо и вода сливались в одну линию. — Если бы всё было иначе… если бы мы встретились не там, не тогда. Если бы не было войны, того плена, всех этих масок. Вы всё равно выбрали бы меня?       Чонгук медленно повернулся к нему. Его взгляд стал чуть мягче, голос — тише.       — А если я скажу, что ты — единственное, что я бы выбрал, даже если бы пришлось пройти всё сначала?       Чимин молчал. Он чувствовал, как внутри будто что-то медленно, бережно раскрывается. Там, где раньше была пустота, теперь было ощущение… чего-то живого. Настоящего. Тёплого.       — Когда вы рядом, я перестаю бояться, — тихо сказал он. — Я привык не доверять никому. Прятаться. Даже от самого себя. Но с вами… я не хочу прятаться.       Чонгук не ответил сразу. Он просто шагнул ближе, осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. Поднёс руку к его щеке, провёл пальцами по коже так легко, как будто касался лепестка.       — Тогда не прячься, — прошептал Чонгук. — Не от меня. Никогда.       Их лбы почти соприкоснулись. Между ними не было ни сантиметра воздуха. Только дыхание, только сердцебиение, которое будто на время стало общим.       Чимин прижался лбом к его виску, позволяя себе закрыть глаза, просто быть. Просто стоять, не оглядываясь, не думая, что подумают другие, не вспоминая, сколько боли было позади.       — Я никогда не думал, что смогу любить, — сказал Чимин чуть позже, почти в шёпот. — Но ты… ты не оставил мне шанса.       Чонгук тихо рассмеялся, мягко, почти неслышно. Он обнял его крепче, прижимая к себе. Его руки были сильными, надёжными, словно якорь в бушующем море. Чимин почувствовал, как тепло его тела проникает сквозь слои шёлка, согревая не только физически, но и душу. В этом объятии было всё: и благодарность, и обещание, и безграничная любовь. Чимин вдыхал запах кожи альфы, смешанный с морским бризом и лёгким ароматом сандала. Этот запах стал для него символом безопасности, домом, который всегда с ним, где бы он ни находился. Он закрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте, в этом тепле, в этой любви. Ветер трепал их волосы, паруса наполнялись всё сильнее, и корабль продолжал свой путь в неизведанное. Солнце поднялось высоко в небо, освещая путь кораблю. Чайки кричали над головой, приветствуя новый день. И в этот момент Чимин понял, что больше не боится. Он готов ко всему, что ждёт его впереди. Потому что у него есть Чонгук. И этого достаточно.       Чонгук держал Чимина чуть дольше, чем следовало бы. Его пальцы, крепко обвившие талию омеги, будто не хотели отпускать. Он не говорил этого вслух, но в том, как его ладони медлили, как плечи напряглись едва заметно, читалась вся неохота — отпускать, даже на шаг. Наедине с собой Чонгук часто боролся с этим ощущением: будто вот-вот потеряет то, что только-только обрёл. Словно счастье, хоть и настоящее, всё ещё слишком хрупкое, чтобы поверить в него до конца.       — Тебе стоит отдохнуть, — наконец заговорил альфа, тихо, почти извиняясь. — Путь будет долгим.       Чимин поднял на него взгляд. Его глаза были немного затуманены — от ощущения близости. Он кивнул, неохотно отступая на полшага.       — А вы? — спросил он.       — Я немного позже, — ответил Чонгук.       — Тогда я… немного полежу, — сказал Чимин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Комната твоя на нижней палубе, слева от лестницы, — сказал Чонгук чуть громче, уже почти официально. — Там всё готово. Если что-то будет нужно, позови.       — Спасибо, — коротко ответил Чимин, и, на секунду замешкавшись, он коснулся губами щеки альфы. Легко, мимолетно, почти невесомо. Но этого хватило, чтобы Чонгук вздрогнул, как от удара током. Чимин отстранился, стараясь скрыть смущение за вежливой улыбкой, и быстро направился к лестнице, ведущей вниз.       Чонгук остался стоять у перил, не двигаясь. Ветер трепал волосы, расправлял складки алого шёлка, и паруса позади него туго натягивались под напором ветра. Всё вокруг двигалось — волны, облака, корабль — а он оставался на месте, словно часть этого судна, вросший в дерево вместе с ним.       Я возвращаюсь, — подумал он, не отрывая взгляда от линии воды. — Но не таким, каким был тогда.       В прошлый раз он ступал на землю Поднебесной как мальчик, послушный, неуверенный, с глазами, полными страха. Теперь же всё иначе. За его плечами годы, решения, война, власть, любовь. Теперь он носит корону. И если раньше он приходил в поклоне, то сейчас идёт навстречу — как равный.       Он взглянул на дверь, за которой скрылся Чимин. Тот, кто в самые тёмные дни оказался рядом. Кто стал светом, даже если сам не замечал этого. Его присутствие — не просто поддержка. Это якорь. Это напоминание, что всё, ради чего он борется, — не только ради престола, границ и мира. Ради людей. Ради дома. Ради любви.       Чонгук провёл ладонью по щеке, где всего минуту назад остались губы Чимина — лёгкое прикосновение, почти невесомое, но отозвавшееся в нём до самого нутра. Он чувствовал, как эта точка всё ещё горит. Не от жара, а от чего-то куда более сильного.       Ветер шумел в ушах, как прибой в скалах, — глухо, настойчиво. Но он почти не слышал его. Мысли рвались одна за другой, и, как бы он ни пытался их упорядочить, одна всё равно возвращалась вновь и вновь.       Ким Тэхён.       Чонгук крепче сжал перила, и дерево под его пальцами скрипнуло. Он почти слышал, как в его голове что-то глухо клацает — как замок, что от долгого напряжения вот-вот сорвёт пружину.       Он знал, что эта встреча неизбежна. Она всегда была где-то впереди. Где бы он ни шёл, что бы ни делал — всё время, в глубине сознания, знал: рано или поздно он снова встретит Тэхёна. И всё в нём кричало, что он не будет смотреть на него как на императора. Как на союзника. Или даже как на врага. Только как на того, кто сделал то, что простить невозможно.       Чонгук знал, что не может позволить себе гнев. Ни сейчас, ни тогда, когда они окажутся лицом к лицу. На этом корабле он — король. На приёме — союзник. Он должен говорить спокойно, кланяться, держать кубок в руках, вести разговоры о погоде, урожае, процентах и договорах. Он обязан быть выше.       Но внутри него уже давно поселилось другое чувство. Он не боялся Тэхёна. Он боялся себя. Боялся, что в тот самый миг, когда увидит эти глаза — холодные, самодовольные, лживые — в нём что-то сорвётся.       Альфа прикусил губу, сдерживая волну эмоций, что поднялась слишком резко.       «Ты не имеешь права на слабость. Ни ради себя. Ни ради него.»       Тяжелый вздох вырвался из его груди, разносясь с ветром над бескрайним морем. Чонгук отпустил перила, словно очнувшись от глубокого сна. Ему нужно было подготовиться. Не только к предстоящей встрече, но и к тому, чтобы оставаться тем, кем он должен быть — сильным, разумным, способным вести за собой. Он направился в свою каюту, зная, что сейчас ему необходимо побыть одному, собраться с мыслями и привести чувства в порядок.       Он вошёл в просторную комнату, обставленную в строгом, но элегантном стиле. На столе лежали карты, бумаги и несколько книг. Чонгук подошёл к окну, из которого открывался вид на бушующие волны. Он смотрел на них, пытаясь найти в их бесконечном движении успокоение. Море всегда было его стихией, его домом. Но сейчас даже оно не могло унять бурю, что разгоралась внутри него.       Он знал, что должен быть готов ко всему. Тэхён — непредсказуемый игрок, способный на самые неожиданные ходы. И Чонгуку необходимо просчитать каждый из них, чтобы не дать ему ни единого шанса на победу. Но как можно думать о стратегии, когда сердце разрывается от боли и гнева? Как можно оставаться спокойным, когда перед глазами встают картины прошлого?       Чонгук закрыл глаза, пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Он должен был сосредоточиться на настоящем, на том, что ждет его впереди. Ведь от его решений зависят не только его жизнь, но и судьба его народа. И он не имеет права на ошибку. Ради Чимина. Ради всех тех, кто верит в него. Он будет сильным. Он будет готов.

***

      Прошло два дня. Море постепенно успокаивалось, и горизонт наконец раскрыл очертания земли. Поднебесная приближалась.       На рассвете вахтенные крикнули, что видна суша. Корабль замедлился, мягко рассекая утреннюю гладь, пока вдалеке не показались очертания порта. Он был другим, чем порты Чосона — гораздо шире, как будто каждая доска в мосту, каждая мачта сторожевого судна кричала о порядке и мощи. Всё вокруг говорило: здесь не просто принимают гостей. Здесь оценивают.       Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окутывая всё мягким янтарным светом. Морская гладь отражала небо, словно зеркало, и в этой спокойной красоте постепенно вырастали очертания берега.       Берег Поднебесной.       Чонгук стоял у борта, и его глаза неотрывно следили за очертаниями города, что поднимался над водой. Каменные стены крепости, высокие башни, крыши, украшенные резными драконами, — всё это постепенно проступало из утреннего марева.       Чимин вышел на палубу немного позже. Его лёгкий шаг почти терялся среди суеты команды, но Чонгук почувствовал его присутствие сразу, не поворачиваясь. Альфа обернулся лишь тогда, когда Чимин подошёл ближе, остановившись рядом.       — Это она? — тихо спросил Чимин, будто боялся нарушить тишину.       Чонгук кивнул.       — Поднебесная.       Корабль медленно приближался к гавани. Со стен крепости уже развевались знамёна — тяжёлые, алые, с вышитыми золотыми иероглифами, видимыми даже отсюда. На пристани стояли ряды воинов — копья и доспехи сияли в первых лучах солнца. Всё это было встречей, устроенной для него.       Для короля Чосона.       Корабль медленно входил в гавань, разрезая гладь моря, словно острие копья. Волны, вздымаясь и падая, будто уступали дорогу, открывая вид на величественные стены Поднебесной. Солнце только поднималось из-за горизонта, окрашивая крыши пагод и башен в янтарное золото. С флагов, развевающихся на ветру, падали яркие отблески — алый, золотой, изумрудный.       Чонгук стоял у перил, его красное одеяние полыхало на утреннем ветру, как живой огонь. Он не шевелился, но каждый мускул был напряжён. Взгляд его впивался в каменные стены, где уже выстроились ряды воинов с копьями и алебардами, их строй был безупречен, словно резная картина.       — Мы… действительно здесь, — тихо произнёс Чимин, едва различимо. Он вцепился пальцами в дерево перил, словно боялся, что земля исчезнет, если моргнуть.       Корабль качнулся, снижая ход. Канаты с глухим ударом полетели на причал, и матросы слаженно начали швартовку. Скрипнули канаты, врезаясь в дерево, тяжело ударили брусья о камень. В этот миг всё замерло: моряки сбавили голоса, даже крики чаек стихли, будто сама природа склонилась перед торжественностью момента.       Берег Поднебесной встретил их молчанием. Там, на пристани, уже ждали. Длинный ряд чиновников в мантиях сапфирового и изумрудного шёлка вытянулся вдоль каменных плит. Их лица были спокойны, но в глазах читалась внимательность, пристальный интерес — они смотрели не просто на посольство Чосона. Они смотрели на самого короля.       Чонгук выпрямился. Его ладонь на мгновение коснулась перил, как прощание с морем, и он шагнул к трапу.       — С этого момента, — сказал он негромко, но так, что Чимин услышал, — Каждый наш шаг будет значить больше, чем слово.       Трап ударил о каменные ступени.       Каменные плиты пристани были холодными даже под тёплым светом восходящего солнца. Чонгук ступил на них первым, и этот звук — твёрдый, уверенный — разнёсся в тишине громче удара барабана. За ним, чуть позади, следовал Чимин, его сапфировое облачение мягко струилось, напоминая о воде, что ещё минуту назад качала их корабль.       Ряд чиновников Поднебесной вытянулся вдоль пристани, словно стена из живых фигур. Их мантии — сапфировые, изумрудные, золотые — переливались шелком, а на груди и спинах мерцали вышитые журавли, драконы, фениксы. Вперед выступил старший из них. Его лицо было сухим, заострённым, глаза — узкие, но внимательные, без единой эмоции. Лишь голос, низкий и тягучий, раскатился над водой:       — Король Чосона, — сказал он, не склоняя головы слишком низко, лишь на полградуса, едва уловимо. — Поднебесная встречает вас.       Чонгук не шелохнулся. Его взгляд был прямым, спокойным, и когда он отвечал, голос звучал ровно — как море в штиль:       — И я благодарю Поднебесную за честь ступить на её землю.       Позади них придворные Чосона склонились, выстраиваясь в безупречный порядок. Слуги бережно несли дары: свитки, панно, фарфор, лекарственные травы. Всё сияло в лучах солнца, подчеркивая богатство, но ни одна деталь не могла затмить фигуру короля.       Чимин стоял чуть позади, но чувствовал на себе десятки взглядов — холодных, изучающих. Его сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Он чувствовал, как тонко здесь натянута нить: шаг неверный — и она лопнет.       Чонгук же стоял как скала. Его красное хоннёнопо горело на фоне утреннего света, а золотой дракон на груди словно оживал, переливаясь чешуёй.       — Прошу, — продолжил старший чиновник, отступая в сторону, — Император ждёт вас в Зале Вечной Гармонии.       Взгляд Чонгука задержался на его лице на секунду дольше, чем следовало. Тонкие губы чиновника не дрогнули, но глаза его сузились едва заметно. Король чуть приподнял подбородок, шагнул ближе. Его голос был низким, спокойным, но в нём слышалось что-то большее, чем формальность.       — Совсем меня не узнаёшь, да? — произнёс он негромко, и слова, хоть и были брошены мягко, ударили тяжелее стали. — Старик.       Чиновник не шелохнулся. Только пальцы, сжатые на рукаве мантии, чуть дрогнули. Остальные же стояли неподвижно, как резные статуи, но напряжение будто пронеслось вдоль ряда, словно неуловимый ток.       Чимин, стоящий позади, уловил перемену сразу. Он почувствовал, как воздух стал гуще, тяжелее, и его сердце ускорило бег. Он не знал, кто этот человек, но видел — в этих словах Чонгука скрыто больше, чем простая дипломатическая колкость.       — Много лет прошло, ваше величество, — ответил он так же негромко, почти интимно, словно разговор был только между ними. — Вы больше не тот мальчик, что ловил рыбок в пруду и убегал от охраны императора, лишь бы посмотреть на звёзды в лунную ночь.       Его голос дрогнул так едва заметно, что только самый внимательный мог уловить. Но Чонгук уловил. И это кольнуло его сильнее, чем любые другие слова.       В памяти вспыхнули картины: влажные камни у кромки пруда, холодная вода, в которой отражались луны; смех, когда мальчишеские руки срывали запрет, и шаги охраны где-то позади. Те ночи, когда звёзды казались ближе, чем земля под ногами.       Чонгук медленно вдохнул. Его лицо оставалось непоколебимым, но глаза чуть потемнели.       — Мальчика давно нет, — ровно сказал он, голосом, где не дрогнула ни одна нота. — И вернуть его невозможно.       Чиновник кивнул, и в его взгляде мелькнула грусть. Он склонил голову чуть ниже и, задержав паузу, добавил:       — Хосок бы гордился вами.       Эти слова упали тяжело, как камень в воду. На миг Чонгук отвернулся, будто ветер с моря отвлёк его, но на самом деле — чтобы скрыть то, как крепко он сжал челюсть. Внутри всё сжалось и разверзлось одновременно. Имя, которое он носил в сердце, как рану. Имя, которое нельзя было произносить вслух.       Чонгук вновь повернул голову к старику. Его взгляд стал тяжёлым, но в голосе всё так же звучала ровность:       — Да, — сказал он тихо, почти бесстрастно. — Он бы гордился. Но мёртвых не вернуть, чтобы услышать это.       Он сделал паузу, позволяя словам осесть в тишине, а затем добавил, чуть приподняв подбородок:       — Веди нас к Сюань-дэ, Ли Вэнь.       Ли Вэнь чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула тень уважения, смешанного с печалью.       — Следуйте за мной, — произнёс он уже официальным тоном, и маска безупречной сдержанности вновь легла на его лицо.       Он развернулся, и ряды чиновников Поднебесной дрогнули, распахивая коридор из алых и сапфировых мантий. Дорога вела к высоким воротам крепости, за которыми уже ожидал дворец.       Чонгук шагнул первым. Его красное одеяние, будто полыхавшее пламенем на ветру, выделялось среди шелков и золота.       Чимин, следуя рядом, бросил быстрый взгляд на него. И его грудь сжалась от боли. Ему хотелось сказать хоть что-то, шепнуть, что он рядом, что король не один, но сотни глаз были устремлены на них. Он не имел права — ни слова, ни жеста.       И всё же он рискнул.       Сделав шаг ближе, он слегка скосил плечо, чтобы их руки оказались почти рядом. И тогда, осторожно, так, чтобы никто не заметил, кончиком пальца коснулся его руки, зацепив указательный палец короля.       Чонгук едва заметно вздрогнул от прикосновения. Лёгкое касание обожгло его, словно искра в пороховом погребе. Он не повернул головы, не изменил выражения лица, но каждый нерв в его теле напрягся до предела. В этом жесте — крохотном, почти незаметном — было столько нежности, столько понимания, что Чонгук едва не потерял контроль. Он почувствовал тепло, разливающееся по руке, проникающее в самое сердце, изгоняя лед, сковавший его.       Чимин, ощутив мимолетное напряжение, чуть отстранился, испугавшись, что переступил черту. Но Чонгук не позволил ему отстраниться. Незаметно, но крепко обхватил своей большой ладонью руку Чимина и сжал ее. Это было дерзко, почти вызывающе, но Чонгук не отступил. Он знал, что за ними наблюдают, чувствовал взгляды на себе, но в этот момент ему было всё равно. Ему нужно было это прикосновение, это тепло, эта поддержка.       Несколько придворных из Чосона, заметив эту маленькую вольность, мило улыбнулись, прикрывая рты веерами.       Ли Вэнь, идя чуть впереди, обернулся на мгновение, словно между прочим, но его голос прозвучал так, чтобы слышали только те, кому следовало:       — К празднику всё готово, ваше величество. — Его слова были размеренными, как удары сердца. — Уже завтра ночью всё свершится.       Чонгук посмотрел на него. В его глазах промелькнула тень понимания — он прекрасно знал, о каком событии шла речь. На его губах появилась лёгкая улыбка, строгая, но тёплая, как у того, кто получил подтверждение ожидаемого.       — Другого я и не ожидал, — ответил он ровно, но в его голосе сквозила удовлетворённость.       Ли Вэнь чуть склонил голову, возвращаясь в прежнюю холодную официальность, и повёл их дальше.       Процессия двинулась вперёд. Ряды чиновников Поднебесной распахнулись, словно алые и сапфировые волны, открывая дорогу. Ли Вэнь шагал первым — его походка была размеренной, как у человека, который всю жизнь привык к взглядам тысяч глаз.       Высокие ворота крепости поднялись перед ними, украшенные резными узорами — драконы, взмывающие в облака, фениксы, парящие над горами. Тяжёлые створки, покрытые позолотой, распахнулись с глухим гулом, словно сами стены Поднебесной приветствовали пришедших.       Чонгук шёл во главе, его красное хоннёнопо полыхало на фоне камня и золота. Слуги с дарами следовали позади, их шаги отдавались в тишине гулким эхом. Чимин шёл рядом, его взгляд скользил по величественным стенам, по крытым черепицей крышам, где каждое ребро заканчивалось резным драконом или тигром.       Дворцовый двор встретил их звоном колокольчиков — ветер раскачивал подвешенные бронзовые чашечки под крышами пагод. Солнечный свет, преломляясь о лакированные балки, окутывал всё золотым сиянием.       — Зал Вечной Гармонии ждёт впереди, — негромко произнёс Ли Вэнь, не оборачиваясь. Его голос катился, словно мягкий камень по воде.       Они миновали длинный коридор, где по обе стороны стояли стражи — копья, поднятые вверх, блестели. Ни один воин не шевельнулся, но Чимин чувствовал на себе их взгляды — холодные, сосредоточенные.       Наконец, дорога вывела к площади. Там возвышался дворец — многоярусный, с крышами, уходящими вверх, словно в небо. На каждом из ярусов развевались алые флаги с золотыми иероглифами. А у самых ступеней, ведущих в зал, стояли ещё ряды чиновников — их мантии сливались в переливающийся поток шёлка.       Ворота Зала Вечной Гармонии были открыты настежь. Изнутри струился прохладный воздух, пахнущий сандалом и ладаном.       Чонгук остановился на миг перед ступенями. Его взгляд задержался на высоких балках, на резных драконах, сплетённых в узор на воротах. Он медленно вдохнул — и ступил вперёд, поднимаясь по ступеням.       Внутри было светло и просторно. Лучи солнца проникали сквозь тонкие решётки окон, ложась на пол, выложенный зеркально гладкими плитами. Красные колонны уходили вверх, теряясь под крышей, а по стенам тянулись золотые узоры — облака, реки, бесконечные небеса.       И там, впереди, на возвышении, стоял трон.       А на троне — Император Сюань-дэ.       Его одеяние сияло золотом, словно солнце собралось в ткани. Лицо было спокойно, неподвижно, как высеченное из нефрита, но глаза — внимательные, тяжёлые, пронзительные. Они встретились со взглядом Чонгука сразу, как только тот вошёл в зал.       Тишина в Зале Вечной Гармонии была такой плотной, что каждый шаг отдавался эхом, словно раскаты грома. Чонгук остановился у подножия лестницы, ведущей к трону, и поклонился в знак почтения. За его спиной придворные Чосона замерли, словно статуи.       Император Сюань-дэ смотрел на него долгим, внимательным взглядом. И вдруг — не медля ни мгновения — он поднялся с трона. Его золотое одеяние мягко скользнуло по ступеням, когда он спустился вниз, и вся свита Поднебесной едва слышно ахнула.       Такое случалось редко. Слишком редко.       Император шёл прямо к Чонгуку, и каждый его шаг ломал невидимые границы этикета, от которых замирали чиновники. Но в его глазах не было ни тени сомнения.       Когда он остановился перед Чонгуком, в воздухе повисла тишина. Затем Сюань-дэ распахнул руки и крепко обнял его — без оглядки на то, что смотрят сотни глаз.       — Ты вырос, — произнёс император, его голос был низким. — Ты стал мужчиной, Чонгук. Королём.       Его ладонь легла на затылок Чонгука, как у отца, который держит сына после долгой разлуки.       — Для меня ты всегда был больше, чем гость, — добавил Сюань-дэ. — Ты был моим сыном. И остаёшься им.       Чонгук, которого привыкли видеть несгибаемым и непоколебимым, закрыл глаза всего на миг. В этом объятии он почувствовал то, чего ему так не хватало все эти годы — силу и тепло, которые нельзя заменить троном или войском.       Чимин, стоя чуть позади, затаил дыхание. Он видел, как плечи Чонгука чуть дрогнули, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: в эту секунду король позволил себе быть просто человеком.       Руки Чонгука медленно поднялись, и он ответил на объятие — крепко, по-мужски, с уважением и с теплом, которое до этого момента прятал под слоями стали.       — Я тоже рад видеть вас, — сказал он низко, и в его голосе дрогнула едва уловимая нота. — Спустя столько лет.       Сюань-дэ слегка отстранился, внимательно оглядывая Чонгука. На губах Императора играла слабая, теплая улыбка.       — Я хочу угостить тебя чаем, Чонгук. Поговорим по душам, как и прежде. Уверен, нам есть, что обсудить.       Он обернулся и его взгляд скользнул по плечу Чонгука, где стоял Чимин. Сюань-дэ слегка прищурился, искорка любопытства мелькнула в его глазах. Он тихо и слегка игриво спросил Чонгука:       — Твой омега, да?       Чонгук обернулся через плечо, и его взгляд задержался на Чимине дольше, чем позволяли правила. В тот миг всё вокруг словно исчезло: гулкий простор зала, золотые колонны, дыхание сотен свидетелей. Был только Чимин — в сапфировом шёлке, с мягким светом утреннего солнца на лице, с глазами, в которых смешались тревога и преданность.       — Да, — произнёс Чонгук негромко, но так, что слова разнеслись эхом по залу. — Мой омега.       Сюань-дэ всмотрелся в Чимина внимательнее. Его глаза, тёмные и мудрые, будто пытались заглянуть в самую душу юноши. Мгновение длилось вечность. Затем губы Императора тронула лёгкая улыбка, спокойная и чуть насмешливая, но в ней было не осуждение — скорее любопытство.       — Красивый, — сказал он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к залу. — И смелый, раз осмелился стоять рядом с тобой в этот день.       Чимин почувствовал, как его сердце ухнуло вниз, но он выпрямился ещё выше, встретив взгляд Императора без страха. Его пальцы, едва заметно дрожавшие у края одежды, сжались в кулак. Он понимал, что каждое его движение видят десятки глаз, и всё же в этот момент для него существовал лишь Чонгук — король, ради которого он был готов выдержать всё.       Император перевёл взгляд обратно на Чонгука. Сюань-дэ усмехнулся едва заметно, уголки его губ дрогнули, и в этой усмешке не было ни насмешки, ни осуждения — лишь мягкая, почти отеческая ирония.       — У тебя есть сила, Чонгук, — сказал он. — Но вижу, что у тебя есть и то, что делает сильного по-настоящему несокрушимым. То, что не купишь ни золотом, ни властью.       — Сердце, которое умеет любить. — он чуть наклонил голову, его голос стал тише. — Но, сейчас не об этом. Следуйте за мной, — сказал Сюань-дэ, разворачиваясь и направляясь к боковой двери. — Поговорим без лишних глаз.       Сюань-дэ сделал несколько шагов вперёд, и золотые складки его одеяния мягко скользнули по каменному полу. Он остановился у боковой двери, ведущей в малый зал, и обернулся к Чонгуку с лёгкой улыбкой.       — Пусть и твой омега присоединится к нам, — сказал он, и в голосе не было ни капли формальности. — Дорога сюда была долгой и утомительной. Уверен, он не откажется от чаши горячего чая.       Чимин едва заметно поднял голову. Он не ожидал услышать такие слова, обращённые к нему напрямую — тем более от самого Императора. Его губы чуть приоткрылись, но он быстро склонил голову в знак почтения, стараясь скрыть лёгкое волнение, охватившее его.       Чонгук посмотрел на него краем глаза. Он не сказал ни слова, но Чимин понял: король не только позволял, но и хотел, чтобы он был рядом.       Чимин, собравшись с духом, последовал за ними. Они прошли через боковую дверь, оставив позади гулкий Зал Вечной Гармонии с его сонмом чиновников и придворных. Малый зал оказался гораздо уютнее и камернее. Здесь стояли низкие столики из темного дерева, расставленные вокруг мягких подушек. Свет проникал сквозь бумажные ширмы, создавая рассеянное, теплое освещение. Аромат сандала и жасмина витал в воздухе, умиротворяя и располагая к беседе.       Император Сюань-дэ сел на подушку первым, и золотые складки его одеяния мягко легли по полу. Он жестом пригласил гостей занять места напротив. Чонгук опустился рядом, сохраняя ровную осанку. Чимин, чуть задержав дыхание, сел тише, склонив голову, стараясь не выдать волнения.       Слуги бесшумно подали чай. Фарфоровый чайник, расписанный синими облаками и золотыми журавлями, источал лёгкий пар. Когда аромат жасмина смешался с благовониями, пространство малого зала стало мягким и камерным, словно отрезанным от внешнего мира.       Сюань-дэ обвёл взглядом обоих гостей, и его глаза задержались на Чимине.       — Я знаю, кто такой Чонгук, — произнёс он низко, размеренно. — Но твоё имя, омега, мне неизвестно. Скажи, как тебя зовут?       Чимин вздрогнул, но сразу склонил голову глубже, отвечая почтительно, но твёрдо:       — Чимин, ваше величество.       Император кивнул, словно запоминая каждую букву. Его взгляд смягчился, но за этим стояла внимательность хищника, который ничего не упускает.       — Хорошее имя. Я рад, что оно будет произнесено в этих стенах, — сказал Сюань-дэ, поднося к губам чашу. Он сделал небольшой глоток и, поставив чашу обратно, перевёл глаза на Чонгука. — Вы прибыли сюда не чтобы встретить Праздник Драконьих Лодок. День, когда река становится дорогой для молитв и надежд.       Слова прозвучали тепло, но на их фоне возникла едва ощутимая тяжесть, и Чимин уловил её сразу.       Император поставил чашу чуть в сторону, и его голос стал ниже:       — Но не только ты принял моё приглашение. Император Ким уже здесь. Он прибыл два дня назад и расположился в восточном крыле дворца.       Чимин почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Он скосил глаза на Чонгука и заметил, как тот чуть крепче сжал пальцы на чаше, хотя лицо оставалось каменным.       — Тэхён… — повторил Чонгук тихо, но в его голосе сквозила сталью.       Сюань-дэ внимательно наблюдал за ним. Он наклонился немного вперёд, и золотые драконы на его одежде блеснули в свете.       — Я знаю, что он замышляет, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Я знаю о его войсках, что он собирает вдоль границы. О советниках, которые шепчут ему про войну. Он хочет столкнуть Чосон и Поднебесную лбами, разрушить мир, ради которого мы жертвовали годами.       Чимин едва не выронил чашу, услышав эти слова. Он поднял глаза, и взгляд его встретился с тяжёлым, полным заботы, но и тревоги взглядом Императора.       — Мне не нужен ещё один огонь на границах, — продолжил Сюань-дэ. — И мне не нужна кровь на воде в день Драконьих Лодок. Но я позволил ему приехать. Пусть он сам явит своё лицо — и пусть река станет зеркалом для его намерений.       Он сделал паузу и снова обратил взгляд к Чонгуку.       — Потому я хотел, чтобы ты был здесь. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо.       Чонгук молчал долго. Тишина в зале казалась густой, будто воздух стал вязким. Наконец он поднял глаза и встретился с Императором взглядом.       — Если он ищет войны, — произнёс Чонгук низко, и в его голосе звенела сталь, — И он её получит.       Он сделал паузу, пальцы на чаше сжались чуть сильнее. Глаза его потемнели, как море перед бурей.       — Тэхён должен ответить за всё, что сотворил, — продолжил он, ровно, без лишних эмоций, но каждое слово было как удар клинка по камню. Он медленно вдохнул и поднял взгляд на Сюань-дэ. — Но не сегодня. И не завтра.       Чимин в этот момент сидел неподвижно, но его сердце билось так сильно, что он боялся — вот-вот вырвется наружу. Его руки сжали фарфоровую чашу крепче, чем он хотел. Горячий пар обжигал пальцы, но он не отпускал её, словно именно это удерживало его от дрожи.       Имя Тэхёна, произнесённое вслух, было как удар по его миру. Страх пронзил его до самых костей. Перед глазами вставали обрывки воспоминаний — взгляд Тэхёна, холодный и прожигающий, голос, звучавший как приговор, руки, от которых он не мог вырваться. Чимин боялся снова встретиться с ним, боялся остаться рядом, даже если всего на мгновение. Внутри всё сжималось, и этот страх отдавался дрожью в пальцах, в дыхании, в груди.       Он опустил глаза, чтобы никто не увидел, как в его взгляде на миг мелькнула паника. Но Сюань-дэ, наблюдавший за ним из-за чаши, заметил напряжение. Император ничего не сказал, лишь чуть дольше задержал взгляд на Чимине, и в его глазах на миг мелькнула тень понимания.       Чонгук, почувствовав его состояние, едва заметно сдвинулся ближе, так что край его рукава коснулся руки Чимина. Он не сказал ни слова — он не имел права здесь, в присутствии Императора, позволить себе лишнего.       Сюань-дэ поставил чашу на столик, и лёгкий звон фарфора разрезал напряжение.       — Но кое-что я должен сказать, — тихо произнёс Сюань-дэ, переводя взгляд на Чимина. Его голос смягчился, стал глубже и теплее, словно он говорил не как Император, а как человек, которому известны тайны и чужая боль. — Я солгал, сказав, что не знаю, кто ты. Я знаю, откуда ты родом, Чимин.       Чимин вздрогнул и поднял глаза, не веря до конца в том что он услышал.       — Я знал семью Пак, — продолжил Сюань-дэ, его взгляд стал серьёзным. — Я встречал твоего отца, когда они ещё были при дворе Японии. Умный, честный, гордый человек. Мне глубоко жаль того, что случилось с твоей семьёй… и с тобой.       Чимин не мог вымолвить ни слова. Сердце его сжалось, а в горле будто встал комок. Он склонил голову, скрывая нахлынувшие чувства.       — Знай одно, — Сюань-дэ наклонился вперёд, его голос стал твёрдым, как сталь, — Я не позволю, чтобы Тэхён действовал так, как ему вздумается. Он думает, что Поднебесная встанет на его сторону, что предаст Чосон ради его амбиций. Но этого не будет. Никогда.       Чонгук, до этого сидевший молча, поднял голову и посмотрел на Сюань-дэ. Между ними проскользнуло мгновенное понимание: два правителя, знавшие цену миру и войне.       — Он получит то, что ищет, — глухо произнёс Чонгук. — Но не на ваших землях, и не на ваших праздниках.       Император кивнул, в его глазах мелькнула тень удовлетворения.       Чимин сидел молча, сжимая чашу в пальцах так крепко, что фарфор казался хрупким и опасно близким к трещине. Его сердце колотилось в груди, словно птица, пойманная в клетку, и каждый удар отзывался гулким эхом в висках. Слова Сюань-дэ были для него как гром среди ясного неба, но вместе с тем — как молитва, которую он так долго ждал услышать.       Он медленно поднял взгляд, его глаза слегка блестели от влаги, но голос, когда он заговорил, звучал уверенно и чисто:       — Ваше величество… — Чимин чуть склонил голову, но не отвёл взгляда. — Спасибо вам. За ваши слова, за вашу память о моей семье. За то, что вы не забыли Паков и то, какими они были. Спасибо… за то, что не дадите ему снова разрушать чужие жизни.       В его голосе дрогнула едва заметная нота — смесь горечи, благодарности и надежды. Он понимал, что Император Поднебесной не обязан был этого говорить, но именно эти слова стали для него живым доказательством: его боль была замечена, а прошлое — не стерто.       Сюань-дэ внимательно слушал, не перебивая. Он кивнул медленно, и в его глазах отражалось нечто большее, чем просто сочувствие. Это было обещание правителя, привыкшего отвечать за каждое слово, и оно весило больше, чем золото или армии.       Чонгук всё это время не отрывал взгляда от Чимина. Его омега говорил тихо, но каждое слово резонировало и в сердце самого короля. Он видел, как трудно Чимину открываться, как тяжело ему тяжело вслух говорить про семью, которую он потерял, и всё же он это сделал. И в тот миг Чонгук ощутил гордость. Не раздумывая, он слегка сдвинулся ближе. Его ладонь, тёплая и сильная, мягко легла на колено Чимина. Движение было почти незаметным, скрытым от глаз столиком, но для Чимина оно значило всё. Его дыхание сбилось, плечи чуть дрогнули, но он не отвёл взгляда от Императора. Тепло руки Чонгука было тихим, невидимым оберегом, знаком, что он здесь, рядом, и не позволит ему снова остаться одному в своей боли.       Чонгук сжал колено Чимина чуть крепче —поддерживающе, словно говорил без слов: «Я слышу тебя. Я горжусь тобой. И я рядом.» Его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка — та редкая, что Чимин всегда узнавал безошибочно, созданная только для него.       Император Сюань-дэ наблюдал за ними обоими. Его взгляд был тяжёлым, но в нём читалось одобрение. Он заметил жест Чонгука, заметил, как Чимин ожил рядом с ним, и не отвёл глаз, но и не прервал этот момент. На его губах мелькнула тень почти невидимой улыбки, как будто он сам знал цену такой тихой поддержки и понимал её больше, чем кто-либо.       — Любовь… — протянул Сюань-дэ, словно смакуя это слово. Его голос был глубоким, но в нём звучала живая нотка, тёплая и ироничная. — Она по правде прекрасна. Сильнее клинков, мудрее советов, неизмеримо дороже золота. Она делает вас уязвимыми, но именно в этой уязвимости — сила.       Его взгляд вновь упал на Чонгука.       — Ты всегда был воином, — продолжил Император. — Но сегодня я вижу перед собой не только короля и воина. Я вижу мужчину, у которого есть то, что невозможно отнять силой. Сердце, готовое любить и защищать. И это… — он сделал паузу, позволив словам отзвучать в тишине малого зала, — Это сильнее любого войска.       Чимин слушал, затаив дыхание. Слова Императора, сказанные так открыто, заставляли кровь быстрее бежать по его жилам. Щёки омеги тронула лёгкая краска, и он опустил взгляд, стараясь спрятать внезапное волнение.       И тут Сюань-дэ резко сменил интонацию, чуть прищурившись, словно в его глазах промелькнула игривая искорка:       — Но одно я скажу тебе, Чонгук, — в его голосе звучала насмешливая строгость, как будто он намеренно испытывал короля. — Ты будешь обязан показать мне своих детей.       В зале повисла короткая тишина. Слова Императора эхом ударили в сердце Чимина. Он почувствовал, как волна жара стремительно заливает его лицо. Его щеки вспыхнули, словно пламя, и уши загорелись так, что он едва не прижал ладони к ним. Слова Императора зазвучали в его голове эхом: дети… дети… наши дети…       Чонгук заметил это мгновенно. Его губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. Его пальцы, до сих пор покоившиеся на колене Чимина, слегка надавили, мягко, но уверенно. В этом касании было больше, чем просто поддержка: в нём звучала немая клятва, обещание, что он понимает смущение омеги и принимает его целиком, без слов.       Чимин, поймав это движение, на мгновение осмелился поднять глаза. Его взгляд встретился с глазами Чонгука — тёмными, спокойными и чуть насмешливыми, но в глубине их читалась нежность, от которой у Чимина перехватило дыхание. Он быстро отвёл взгляд обратно к столу, но в груди стало теплее.       Сюань-дэ наблюдал за ними молча, и на его губах появилась лёгкая, почти лукавая улыбка. Он откинулся назад, сцепив руки на коленях.       — Я вижу, — сказал он неторопливо, будто смакуя каждое слово, — Что между вами есть то, что не купишь ни за золото, ни за власть. Это нечто, что заставляет мужчину держать меч крепче и идти вперёд даже тогда, когда путь кажется невозможным.       Он поднял чашу и сделал ещё один глоток, затем мягко поставил её обратно, позволив лёгкому звону фарфора заполнить паузу. Его глаза вновь обратились к Чонгуку, и взгляд в них стал острым, испытующим:       — Ты силён, Чонгук. Но однажды твоя сила станет ещё больше, когда в этом мире появятся те, кто будут звать тебя отцом.       Чимин, услышав это, уже не мог скрыть своего смущения. Он ощущал, как внутри всё переворачивается от этих слов — страшных, волнующих, но и манящих. Его взгляд непроизвольно снова скользнул к Чонгуку.       Чонгук заметил, как Чимин смутился до кончиков ушей, и на его лице мелькнула тень улыбки. Он долго смотрел на своего омегу — прямо, пристально, так, что Чимину казалось, будто эти глаза видят его насквозь. Взгляд Чонгука был тяжёлым и в то же время мягким. Чимин с трудом выдерживал это внимание, дыхание его сбивалось, а в груди всё переворачивалось.       Наконец Чонгук медленно поднял голову и перевёл взгляд на Императора. Его голос прозвучал низко, сдержанно, но в нём была твёрдая нота, от которой воздух в зале стал гуще:       — Не смущай моего омегу, — сказал он. — Ты старик-извращенец.       Слова прозвучали так прямо, что Чимин задохнулся от неожиданности. Его глаза широко распахнулись, щеки загорелись ещё ярче, и он в ужасе скосил взгляд на Чонгука — то ли от смущения, то ли от страха перед столь смелым обращением к самому Императору. Его сердце заколотилось так, что казалось, весь зал слышит этот гулкий ритм.       Сюань-дэ сперва замер, чуть приподняв брови. А затем Император медленно откинулся назад, и на его лице появилась широкая, глубокая улыбка. Он рассмеялся.       — Вот оно как, — протянул он, глядя на Чонгука с новым интересом. — Ты всё тот же дерзкий мальчишка, каким я тебя помню. Только теперь стал королём и говоришь так прямо, что даже мне приходится принимать твои слова всерьёз.       Он перевёл взгляд на Чимина, а потом снова на Чонгука. В его глазах сверкнула насмешливая искорка, но за ней таилась доброта.       — Хорошо. Я больше не буду смущать твоего омегу. Но знай, — его голос стал глубже, в нём снова появилась та сталь, — То, что я сказал, не было пустой шуткой. Любовь — это сила, которая держит мир. И твой омега — это твоя самая большая слабость и самая великая опора. Береги его, Чонгук.       Чимин, услышав это, опустил голову, но губы его дрогнули. В его сердце боролись смущение, благодарность и трепет. Он чувствовал себя обнажённым под этими словами, но вместе с тем — защищённым. Тепло ладони Чонгука на его колене никуда не делось, и именно это придавало ему сил выдержать весь этот разговор.       Чонгук слегка прищурился и ответил спокойно, но с такой уверенностью, что слова прозвучали как клятва:       — Я всегда берегу его. И буду беречь до последнего вздоха.       В зале воцарилась тишина. Сюань-дэ кивнул, и в его взгляде на миг мелькнуло уважение, которое не так просто заслужить. Император поднял чашу, сделал глоток чая и, поставив её обратно, тихо произнёс:       — Тогда, может быть, у этого мира ещё есть будущее.

***

      Когда чаепитие подошло к концу, слуги проводили гостей по коридорам дворца. Ночь уже окутала стены мягким бархатом, а свет нефритовых ламп освещал путь золотистыми отсветами. Их шаги гулко отдавались в тишине, и Чимин чувствовал, как с каждым шагом напряжение, накопившееся в зале, понемногу растворяется.       Чонгук шёл рядом, чуть позади, позволяя омеге идти первым, но его взгляд не покидал Чимина. Он видел, как румянец всё ещё держится на его щеках, как его плечи чуть дрожат от усталости и волнения. И чем дольше Чонгук смотрел, тем сильнее внутри поднималось желание укрыть его от всего мира, защитить и забрать в свои руки всё его беспокойство.       Когда они остановились у дверей покоев Чимина, слуги с поклоном отошли в сторону, оставив их наедине. Тишина наполнилась мягким треском масла в лампах и едва уловимым ароматом сандала.       Чонгук шагнул ближе. Его ладонь поднялась, и он осторожно коснулся щеки Чимина пальцами. Тёплая кожа омеги обожгла его руку, а у Чимина дыхание сбилось, он инстинктивно прикрыл глаза, замирая под этим прикосновением.       — Сегодня ты был удивительным, — прошептал Чонгук низко, его голос прозвучал хрипловато, но нежно. — Сильным. И смелым. Ты заставил меня гордиться тобой больше, чем когда-либо.       Чимин с трудом поднял взгляд. В его глазах блестели слёзы, смешанные с усталостью и робкой радостью. Его губы дрогнули, но слова застряли в горле.       Чонгук чуть наклонился ближе, и в его тёмных глазах вспыхнула искорка — игривая, но в то же время серьёзная.       — А знаешь, — сказал он с тихой усмешкой, — Сюань-дэ был прав. Я хочу, чтобы однажды у нас были дети. Маленькие, упрямые, с твоей улыбкой и твоими глазами.       Чимин задохнулся от смущения. Его щёки загорелись, как пламя, уши вспыхнули, и он резко отвёл взгляд. Но Чонгук мягко поддел его подбородок пальцами, заставив снова встретиться глазами.       — Ты даже не представляешь, — продолжал он мягко, с тем жаром, от которого у Чимина кружилась голова, — Как сильно я этого хочу. И как сильно я хочу, чтобы все они знали: их папа — это мужчина, которого я люблю больше жизни.       Сердце Чимина бешено заколотилось. Он не выдержал и прижал ладонь к груди Чонгука, словно стараясь остановить поток его слов, но сам дрожал сильнее от каждого звука его голоса.       — Чонгук… — выдохнул он едва слышно, почти умоляюще.       Чонгук улыбнулся и медленно наклонился ближе, пока их губы не коснулись. Поцелуй был осторожным, словно он боялся спугнуть Чимина, но в нём чувствовалась сила, вся глубина чувств. Чимин задрожал, но не отстранился. Его пальцы сжались на ткани одежды Чонгука, и в тот миг весь мир будто исчез, остались только они двое и этот поцелуй, полный тихой клятвы.       Когда Чонгук отстранился, дыхание Чимина было сбивчивым, глаза блестели, щеки горели, но в его взгляде не было страха. Только трепет, нежность и то новое, хрупкое чувство, которое он едва начинал осознавать.       Чонгук ещё раз провёл пальцами по его щеке и мягко улыбнулся:       — Отдыхай, Чимин. Завтра будет новый день. А про детей… — его голос стал тёплым и чуть насмешливым, — Мы поговорим позже. Когда ты сам будешь готов.       Он шагнул назад, давая омеге возможность войти в покои. Чимин задержался на пороге, обернулся ещё раз. Его глаза блестели, дыхание было сбивчивым, лицо пылало. Но сердце его было полно — полно любви к мужчине, который так осторожно и так бережно подступал к нему, шаг за шагом, оставляя ему пространство, но одновременно показывая: «Я здесь. Я всегда рядом».