Blood for blood

«Среди зимы я в конце концов узнал, что во мне живет непобедимое лето. И это радует меня. Ибо оно говорит о том, что как бы сильно ни давил мир, во мне есть что-то более сильное, что-то лучшее, готовое дать отпор».

***

      Пробуждение было похоже на попытку выбраться из кипящей смолы. Сначала вернулись запахи: едкий, землистый аромат женьшеня, приторная сладость сушеных фиников и тонкий, едва уловимый шлейф лилий. Чимину казалось, что его кожа превратилась в раскаленный уголь. Жар шел откуда-то изнутри, растекаясь по венам жидким пламенем.       Он попытался вздохнуть, но грудь словно сдавило тяжелым камнем. Веки, слипшиеся от пота и слез, открылись не сразу. Потолок поплыл перед глазами, медленно вращаясь в такт пульсации в висках.       — Жарко… — сорвалось с пересохших, потрескавшихся губ. — Так жарко…       Чимин рванулся вперед, пытаясь сбросить с себя тяжелые, расшитые лотосами одеяла. Ему нужен был глоток воздуха, а еще лучше, ледяная вода из ручья. Но стоило ему опереться на локоть, как мир вокруг взорвался мириадами черных искр, а низ живота прошила резкая боль.       — Куда же вы? — голос лекаря Хо прозвучал негромко.       Сухая, мозолистая рука лекаря мягко, но непоколебимо легла на плечо Чимина, прижимая его обратно к подушкам.       — Пустите… мне нужно… — Чимин судорожно глотал воздух, его пальцы вцепились в рукав старика.       — Вам ещё нельзя вставать, господин, — произнёс лекарь Хо, его голос был ровным, но в нём сквозила твёрдая забота, как у отца, удерживающего упрямого ребёнка. — Слишком мало времени прошло. Мы только смогли вытащить вас с того света.       Чимин замер, его пальцы всё ещё судорожно сжимали рукав старика. Мир вокруг по-прежнему кружился, а жар внутри не унимался, словно кто-то разжёг костёр в его груди. Он моргнул, пытаясь собрать мысли, но они ускользали, как дым от ладана.       Что произошло?       Последнее, что он помнил, это дворцовые сады, лёгкий ветерок, несущий аромат персиковых цветов, и внезапная слабость, которая накрыла его, как волна. А теперь… эта комната, пропитанная травами, и лекарь, смотрящий на него с тревогой.       — Что… что случилось? — прошептал Чимин, голос срывался, горло саднило от сухости. — Почему я здесь? Как я сюда попал?       Лекарь Хо вздохнул, осторожно разжимая пальцы омеги и поправляя подушку под его головой. Его глаза, выцветшие от лет и бессонных ночей у постелей больных, скользнули по лицу Чимина.       — Вам стало плохо, господин. Ким Сокджин, кисэн короля Чона, принёс вас на руках сюда. Вы совершенно не заботились о себе, а в вашем положении это опасно. Очень опасно.       Чимин нахмурился, пытаясь осмыслить слова. Положение? Какое ещё положение?       — Какое положение? — спросил он, голос дрогнул, а взгляд метнулся к лицу лекаря, ища ответ.       Хо помедлил, а затем поднял глаза, встречаясь с взглядом Чимина. Старик наклонился ближе, его голос понизился до шёпота.       — Вы носите под сердцем того, кто будет будущим Чосона.       Воздух в комнате, казалось, мгновенно превратился в застывший янтарь. Чимин застыл. Его тело, мгновение назад бившееся в лихорадочном порыве, обмякло, став неестественно неподвижным. Его карие глаза, подернутые дымкой боли, распахнулись так широко, что стали похожи на два глубоких темных озера, в которых отразился весь первобытный страх и восторг человечества.       Его рот невольно приоткрылся, губы дрогнули, но не смогли издать ни звука. Мир схлопнулся до одной единственной точки, до того самого места под его сердцем, где, по словам старика, зародилось нечто невозможное.       Чимин медленно, почти благоговейно, опустил взгляд вниз, на свои ладони, которые всё еще судорожно сжимали одеяло. Он чувствовал, как внутри всё замерло, словно время в Кёнбоккуне остановилось, давая ему шанс осознать масштаб произошедшего. Дитя. В нем росло дитя Чонгука. Плод их любви, зародившийся в ту самую ночь, когда страх потери смешался с неистовой страстью.       Лекарь Хо, наблюдая за этой немой сценой, не выдержал. В уголках его глаз собрались лучики морщинок, и из груди вырвался короткий, дребезжащий смешок, добрый, почти отеческий. Это был смех человека, который видел сотни подобных реакций, но каждый раз находил в них что-то невероятно трогательное.       — Неужели вы действительно не знали об этом, господин? — старик покачал головой, в его голосе прозвучала мягкая ирония. — Ваше тело кричало об этом неделями. Ваша внезапная утомляемость, отвращение к любимым блюдам, эта странная чувствительность к запахам… Вы списывали это на тоску по Его Величеству, на тревогу о войне, но природа мудрее наших страхов.       Хо осторожно взял Чимина за руку, накрыв его ледяные пальцы своей теплой, сухой ладонью.       — Вы носите в себе надежду этого народа. Это ответ Небес на всю ту тьму, что сейчас сгущается над Чосоном.       — Я… я думал, я умираю, — выдохнул Чимин, и в этом признании была вся горечь последних недель. — Я чувствовал такую пустоту, такую слабость, что верил, мое сердце просто не выдерживает разлуки. Я не смел даже мечтать о таком…       Он судорожно сглотнул, чувствуя, как шок медленно сменяется обжигающим осознанием ответственности. Ребенок.       — Именно в страшные времена жизнь проявляет себя с наибольшим упрямством, — серьезно ответил Хо, его лицо снова стало сосредоточенным. — Но теперь вы понимаете, почему я запрещаю вам вставать? Ваш жар это борьба. Дитя требует вашей крови, вашей энергии, а ваши нервы истощены до предела. Если вы продолжите терзать себя мыслями о фронте, если попытаетесь вскочить на коня и скакать к морю — вы потеряете его.       Чимин прижал ладонь к животу, ощущая через тонкую ткань сорочки тепло своей кожи.       — Я буду лежать, — твердо произнес он, хотя глаза его всё еще блестели от непролитых слез шока. — Я буду тише воды. Только… — он запнулся, глядя на лекаря с мольбой. — Скажите мне правду. Он… он выживет?       Хо вздохнул, поправляя курильницу с благовониями лилии.       — Дети королей рождаются в штормах, господин Пак. Ваша задача стать для него тихой гаванью. Пейте отвары, спите и верьте в своего альфу. Его Величество победит, потому что теперь у него есть причина, по которой он просто не имеет права проиграть.       — Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы ребёнок выжил и вырос, — прошептал Чимин, его голос окреп, наливаясь решимостью. — Я стану для него щитом, стеной, всем, чем нужно. Никто и ничто не отнимет у нас это чудо.       Лекарь Хо кивнул, его морщинистое лицо смягчилось в теплой улыбке. Он аккуратно поправил подушку под головой омеги, убедившись, что Чимин лежит удобно, и поднялся, собирая свои инструменты в небольшой сундучок из лакированного дерева.       — Отдыхайте, господин. Чуть позже к вам зайдёт господин Мин вместе с шаманкой. Они помогут укрепить вашу связь с ребёнком и защитить вас от дурных влияний.       Чимин слегка приподнял голову, его глаза вспыхнули любопытством, смешанным с лёгкой тревогой.       — Господин Мин уже знает?       Хо ухмыльнулся.       — Конечно. И в скором времени об этом узнает весь Чосон, а вместе с тем и Его Величество.       С этими словами лекарь тихо вышел, плотно притворив за собой дверь. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием курильницы и далёким шелестом листьев за окном. Чимин остался один, и в этой уединённости волна эмоций наконец-то накрыла его полностью.       Чимин медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в мышцах, повернулся на бок. Каждый сантиметр его тела всё еще ныл от пережитого, но эта боль теперь казалась незначительной, почти призрачной. Он осторожно, боясь спугнуть само мгновение, оттянул край тяжелого одеяла.       Под белым шелком сорочки его живот выглядел почти плоским, его ладони, опустились на живот. Сначала робко, одними кончиками пальцев, а затем полностью, накрывая живот полностью.       Тепло. Оно не было лихорадочным, как жар, мучивший его в бреду. Чимину показалось, что он коснулся поверхности глубокого, спокойного озера, на дне которого мерцает драгоценная жемчужина.       — Маленький мой… — сорвалось с губ вместе с первым всхлипом.       Слезы, крупные и обжигающие, потекли по вискам, впитываясь в подушку. Всё напряжение последних недель, вся та невыносимая тоска по Чонгуку, которая едва не выжгла его дотла, теперь находила выход в этих слезах.       — Прости меня, пожалуйста… — Чимин зажмурился. — Прости, что я был так глуп. Я звал твоего отца каждую ночь, я плакал о его разлуке, не замечая, что он оставил мне самую большую часть себя. Я думал, что я один… а ты всё это время был здесь. Слушал мой плач, терпел мою боль.       Чимин прижал ладони плотнее, чувствуя, как от этого простого жеста по телу разливается удивительное спокойствие. Жар всё еще теплился в венах, но теперь он не пугал.       — Ты ведь слышишь меня? — прошептал он, и его голос, прозвучал нежно и надтреснуто. — Я знаю, ты еще совсем крошечный. Совсем как зернышко риса. Но я уже чувствую, какой ты сильный.       Он на мгновение замолчал, сглатывая подступивший к горлу ком. Воспоминания о ночах, проведенных в слезах, теперь казались ему чем-то далеким, почти постыдным.       — Теперь всё будет иначе, — пообещал Чимин. — Я больше не позволю себе быть слабым. Я буду есть всё, что скажет лекарь, даже если эти травы будут самыми горькими в мире. Я буду спать, когда велят, и не буду бежать к воротам при каждом звуке копыт. Теперь я твоя крепость.       Чимин закрыл глаза и представил Чонгука. Его широкие плечи, его уверенные руки, которыми он сжимал рукоять меча.       — Знаешь, какой у тебя отец? — Чимин слабо улыбнулся, и на его бледных щеках проступил едва заметный румянец. — Он самый храбрый человек в Чосоне. Его голос заставляет врагов трепетать, а его сердце… оно такое большое, что в нем хватило места для меня, а теперь хватит и для тебя. У тебя будут его глаза, я уверен. Такие же глубокие. Ты вырастешь, и он научит тебя всему: как держать лук, как править мудро.       Чимин почувствовал, как веки тяжелеют. Организм, измученный стрессом, наконец-то получил разрешение отдохнуть.       — Пожалуйста, держись за меня крепко, — выдохнул он, уже засыпая. — Не уходи. Ты мой свет. Ты всё, что мне нужно. Спи, маленькое сокровище. Спи вместе со мной.       Его руки так и остались лежать на животе, оберегая. За окном запела птица, и лунный свет, пробравшись сквозь щель в ставнях, коснулся лица омеги, который впервые за долгое время спал с улыбкой на губах.       Когда омега окончательно погрузился в сон, его лицо разгладилось. Глядя на него сейчас, было трудно представить, сколько боли выдержала эта хрупкая душа.       Для Чимина мечта о ребенке всегда была чем-то сокровенным. Еще будучи подростком, он часто засматривался на беременных омег. Его восхищала та особенная, мягкая аура, которая окружала их. Он часто представлял, как однажды и сам будет вот так же бережно нести свое сокровище, чувствуя, как внутри бьется сердце.       Но потом мир рухнул.       Трагедия, случившаяся с его семьей, и те ужасы, через которые ему пришлось пройти, выжгли в нем всё живое. Долгое время Чимин чувствовал себя пустым. Он был уверен, что сломан навсегда, что его тело, познавшее столько боли, больше не способно на чудо.       Мечты о семье и детях были аккуратно сложены и спрятаны в самый темный уголок сердца, как старые письма, которые слишком больно перечитывать. Он перестал верить, что заслуживает этого.       Но потом в его жизни появился Чонгук.       Король Чосона сделал то, что казалось невозможным, он буквально вытащил Чимина из мертвых. Своей любовью, своим запахом янтаря, своей непоколебимой верой. Чонгук вернул Чимину самого себя. Он вернул ему обоняние, заставив снова чувствовать тонкие запахи других. Он вернул ему веру в мир, став для него и защитой, и опорой, и самой надежной семьей. Альфа подарил ему не просто любовь, он подарил ему будущее. И этот ребенок, стал самым ценным, самым дорогим подарком из всех возможных. Первый ребенок. Наследник. Доказательство того, что любовь способна исцелять даже самые глубокие раны.       Его любовь к Чонгуку была бескрайней, но эта новая, ещё неосознанная любовь была беспощадной. Он убьет любого, кто осмелится причинить вред его ребенку. Он разорвет горло каждому, кто посмеет протянуть руки к его маленькому сокровищу. И если для спасения этого зернышка риса потребуется сжечь весь мир или лично встать на пути вражеской армии, он сделает это, не дрогнув.

***

      Тэхён стоял у окна своего тронного зала в императорском дворце Токио, глядя на расстилающийся перед ним город. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона, словно предвещая беду. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом ладана и соли с моря. Его флот, гордость Японии, должен был уже давно принести вести о победе. Чосон должен был пасть, раздавленный под тяжестью его мощи. Чимин… О, этот проклятый омега, его игрушка, ставший причиной всех бед, должен был вернуться к нему в цепях, умоляя о пощаде.       Но вести запаздывали. Тэхён сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Его инстинкт бурлил, требуя крови, требуя действия. Он не мог ждать.       — Где они? — подумал он, поворачиваясь к советникам, собравшимся в зале. — Если они осмелятся принести плохие новости…       Двери зала с грохотом распахнулись. Вбежал гонец, весь в пыли и грязи, с лицом, искаженным ужасом. За ним следовали несколько военачальников, их лица были бледны, как полотно. Гонец упал на колени, не смея поднять глаз.       — Ваше Императорское Величество! — прохрипел он, голос дрожал. — Я… я принес вести с фронта.       Тэхён медленно повернулся, его глаза сузились в щелки. Запах страха гонца ударил в ноздри, как удар хлыста.       — Плохие новости, — подумал он. — Но насколько плохие?       — Говори, — приказал Тэхён, его голос был низким, как рык зверя. — И если ты солжешь, я лично вырву твой язык.       Гонец сглотнул, его руки тряслись.       — Флот… наш флот пал, мой господин. Корейцы… они уничтожили нас. Король Чон Чонгук вел их в бой сам. Их тактика… их корабли… Мы потеряли всё. Выживших почти нет. Только я и несколько других смогли бежать на лодках.       Зал погрузился в тишину. Советники замерли, не смея даже дышать. Тэхён стоял неподвижно, его лицо не выражало ничего. Но внутри него бушевала буря.       Флот пал? Его непобедимая армада, оснащенная лучшими пушками, лучшими воинами? Раздавлена каким-то варварским королем из Чосона? Чонгуком, этим щенком, который осмелился позарится на его Чимина?       Ярость накрыла его волной. Он почувствовал, как феромоны вырываются наружу, наполняя зал удушающим ароматом горелой травы и металла. Гонец задрожал сильнее, прижимаясь к полу.       — Что? — прошептал Тэхён, но его шепот был громче крика. — Повтори, что ты сказал.       — Ф-флот пал, Ваше Величество, — заикнулся гонец. — Мы… мы потерпели поражение.       Тэхён сделал шаг вперед, его глаза горели безумием. Он схватил гонца за воротник и рывком поднял на ноги. Лицо гонца исказилось от боли, но он не смел сопротивляться.       — Как? — прорычал Тэхён. — Как это могло случиться? Мои корабли были непобедимы! Мои воины лучшие в мире! А вы… вы все — предатели!       Гонец открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Тэхён не дал ему. С диким рыком он швырнул его на пол, как тряпичную куклу. Гонец ударился о каменные плиты, хрустнув костями, и затих, кашляя кровью.       Советники зашептались, но Тэхён повернулся к ним, его взгляд был полон ярости.       — Вы! — заорал он, указывая на ближайшего советника, старого альфу по имени Ямада, который всегда был слишком осторожен в своих советах. — Ты! Ты говорил, что флот готов! Ты уверял меня, что Чосон падет за недели! Ты лгал мне!       Ямада побледнел, отступая назад.       — Ваше Величество, я… я основывался на разведке. Мы не ожидали, что Чон Чонгук…       — Не ожидали? — Тэхён рассмеялся, но смех был безумным, полным злобы. — Ты — мой советник! Ты должен был все предусмотреть! Из-за тебя, из-за твоей некомпетентности, мой флот лежит на дне моря!       Он шагнул к Ямаде, его руки дрожали от желания разорвать. Советник упал на колени, умоляя:       — Пощадите, мой господин! Я служил вам верой и правдой! Это не моя вина, это…       Но Тэхён не слушал. Ярость ослепила его. Он схватил Ямаду за горло, сжимая пальцы с такой силой, что услышал хруст хрящей. Советник захрипел, его глаза выкатились из орбит, руки царапали воздух.       — Ты… — прошипел Тэхён, наклоняясь ближе. — Ты заплатишь за это!       С резким движением он дёрнул, и шея Ямады хрустнула. Тело обмякло, падая на пол. Кровь хлестнула изо рта, пачкая императорскую одежду Кима. Зал наполнился криками ужаса, но Тэхён не замечал. Он стоял над трупом, тяжело дыша, его грудь вздымалась.       — Так будет с каждым, кто подведет меня! — заорал он, обводя взглядом остальных советников. Они съежились, не смея поднять глаз. — Вы все бесполезные черви! Но это не конец… Чосон заплатит… Чонгук заплатит!       Ярость не утихала, она жгла изнутри, требуя мести.       — Соберите армию! — крикнул он. — Всех! Каждый мужчина, способный держать меч, пойдет на Чосон! Мы сожжем их города, вырежем их народ! Снесите Чосон с лица земли!       Его голос эхом разнесся по залу, заставляя слуг и стражников дрожать. Один из советников, осмелев, пробормотал:       — Но, Ваше Величество, флот уничтожен. Как мы доберемся до них?       Тэхён резко повернулся, его глаза полыхнули.       — Через союзников… Мы найдем путь! Я не остановлюсь, пока Чосон не превратится в пепел. А Чонгук… я лично отрежу ему голову и брошу к ногам его шлюхи омеги.       Он пнул тело Ямады, отбрасывая его в сторону, и подошел к трону, садясь тяжело. Его разум кипел планами мести.       — Чимин, — подумал он, сжимая подлокотники. — Ты думал, что этот щенок защитит тебя? Нет. Тебя никто не защитит. И скоро ты это поймешь.       В зале царил хаос. Стражники уносили тело Ямады, советники суетились, отдавая приказы. Тэхён сидел, его губы искривились в безумной улыбке.       Поражение? Нет, это лишь начало. Чосон падет, и он, Тэхён, будет стоять на руинах, держа Чимина в цепях.       Он встал, хватая ближайший кубок и швыряя его в стену. Металл зазвенел, вино разлилось по полу, как кровь.       — Почему?! — заорал он. — Почему этот ублюдок Чонгук всегда на шаг впереди? Его флот… мой флот был сильнее! Лучше оснащен! Как он мог победить?       Один из военачальников, осмелев, подошел ближе.       — Ваше Величество, по словам выживших, корейцы использовали хитрую тактику. Они заманили нас в ловушку у скал, где наши большие корабли не могли маневрировать. А их король… он сражался как демон. Король Чосона вел их вперёд, вдохновляли воинов, они дрались до самого конца.       Тэхён зарычал, хватая военачальника за плечо.       — Демоны? Я демон! Я император! А он — всего лишь король жалкой страны! Я уничтожу его…       Он оттолкнул военачальника, шагая по залу. Его разум рисовал картины: горящий Кёнбоккун, Чонгук на коленях, умоляющий о пощаде, Чимин, плачущий у его ног.       — Приготовьте послание, — приказал он. — Отправьте шпионов в Чосон. Пусть узнают всё. Мы больше не будем ждать. Мы атакуем по суше, через границы.       Советники кивали, спеша исполнять. Но Тэхён не мог успокоиться. Он подошел к окну, глядя на город.       — Чимин, — подумал он снова. — Ты причина всего. Твоя предательская любовь к этому ублюдку. Но я верну тебя. И на этот раз ты родишь мне наследника.       Но в глубине души, под слоем ярости, таилась тень сомнения. Чонгук победил на море. Что, если он победит и на суше? Тэхён отогнал эту мысль, сжимая зубы. Нет. Он император. Он альфа. Чосон не победит. Никогда.       — Что произошло после? — Тэхён резко повернулся к военачальнику, его глаза полыхнули яростью, словно раскалённые угли. — Что случилось после крушения флота? Где сейчас этот выблядок Чонгук?       Военачальник, всё ещё дрожа от страха, опустил голову ниже, но голос его был твёрдым, хоть и тихим.       — Ваше Величество, после разгрома… Чон Чонгук не преследовал выживших. Он не стал добивать остатки наших кораблей в открытом море, — военачальник сделал паузу, собираясь с духом, его голос понизился почти до шёпота, словно слова жгли горло. — Вместо этого… он повернул флот на Цусиму.       Тэхён замер.       — Цусима? — переспросил император медленно, словно пробуя слово на вкус. — Он высадился?       Военачальник кивнул, не поднимая глаз.       — Да, мой господин. По последним донесениям разведки… корейцы уже закрепились на острове. Их войска высаживаются тысячами. Цусима открыта. Путь на Киото… свободен.       Слова упали в зал, как камни в стоячую воду. Советники ахнули, кто-то всхлипнул, кто-то попятился к стене. Тэхён отпустил военачальника так резко, что тот едва устоял на ногах. Император повернулся к окну, глядя на багровеющий горизонт, но видел он не город, видел он берега Цусимы, корейские знамёна над крепостями, Чонгука, шагающего по японской земле, приближающегося к сердцу империи.       Киото…       Ярость, которая только-только начала угасать под холодным расчётом, вспыхнула вновь, но теперь она была иной, острой, как клинок, вонзающийся в собственную плоть. Чонгук не просто победил на море. Он не вернулся домой зализывать раны. Он пошёл дальше. Он вторгся.       — Он… посмел ступить на мою землю, — прошептал Тэхён, и от этого шёпота по спинам присутствующих пробежал мороз. — Осмелился ступить на мою почву.       Он резко развернулся, его глаза горели безумным огнём.       — Сколько у него войск? — рявкнул он.       Военачальник сглотнул.       — Разведка докладывает… не меньше тридцати тысяч на первом эшелоне. Они уже взяли прибрежные форты. Корейцы двигаются быстро, Ваше Величество. Их король лично ведёт авангард.       Тэхён рассмеялся, коротко, хрипло, безрадостно.       — Лично. Конечно, лично. Он хочет увидеть, как я падаю на колени. Хочет притащить мою голову к ногам своей шлюхи.       Он подошёл к трону, но не сел, ударил кулаком по подлокотнику так, что дерево треснуло.       — Мобилизуйте всё! — заорал он, и голос его раскатился по залу, заставив факелы дрогнуть. — Каждый самурай, каждый асигару, каждый крестьянин с вилами! Поднимайте провинции! Закрывайте дороги на Киото! Сжигайте мосты, если придётся! Пусть они тонут в собственной крови, прежде чем увидят стены столицы.       Советники бросились исполнять, но Тэхён уже не смотрел на них. Он подошёл к карте, расстеленной на столе посреди зала, и провёл пальцем по тонкой линии от Цусимы к материку, а потом дальше, к Киото.       — Ты пришёл ко мне, Чонгук, — пробормотал он, и в голосе его смешались ненависть и странное, почти болезненное предвкушение. — Ты сам пришёл. Значит, я встречу тебя. Лично.       Он поднял взгляд на военачальника, который всё ещё стоял навытяжку.       — Передай генералам: ни шагу назад. Мы раздавим их на подступах. А если они всё же дойдут до Киото… — Тэхён улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Тогда я сам выйду на стены. И вы все увидите, как я разорву его на части.       Военачальник поклонился, пятясь к дверям.       — Как прикажете, Ваше Величество.       Двери закрылись за ним. Зал опустел — остались только стража, труп Ямады в луже крови и Тэхён, один у карты.       Он наклонился ближе, проводя пальцем по линии наступления корейцев.       — Иди, щенок, — прошептал он. — Иди ко мне. Я жду.       За окном солнце окончательно село, и тьма накрыла Токио, густая, тяжёлая, пропитанная запахом надвигающейся боя.

***

      Битва на Цусиме превратилась в мясорубку, где земля пропиталась кровью так густо, что хлюпала под сапогами, словно болотная трясина. Воздух был тяжелым от запаха пота, дерьма и разлагающейся плоти, почти сладковатого, тошнотворного аромата, который въедался в ноздри и заставлял желудок сворачиваться в узел. Чонгук стоял в самом сердце этого ада, его доспехи, некогда блестящие, теперь были забрызганы алой жижей, смешанной с ошметками мяса и осколками костей. Его меч, тяжелый и острый как бритва, уже давно потерял блеск, покрытый слоем запекшейся крови, которая стекала по клинку каплями, похожими на слезы.       Вокруг него кипел хаос: крики умирающих японцев смешивались с ревом корейский воинов, топот ног по скользкой от внутренностей земле, звон металла о металл. Один самурай, высокий и мускулистый, с лицом, искаженным яростью, бросился на Чонгука, размахивая катаной. Его глаза горели безумием, зубы оскалены в оскале, слюна летела изо рта, смешанная с кровью от разбитой губы.       — За императора! — заорал он, но голос его сорвался в хрип, когда меч Чонгука встретил его удар.       Сталь лязгнула о сталь, искры полетели, как звезды. Чонгук почувствовал вибрацию в руках, но его хватка была железной. Он оттолкнул самурая назад, и тот споткнулся о тело своего товарища, разорванного пополам, с вывалившимися кишками, которые извивались на земле, как змеи в агонии. Самурай упал на колено, пытаясь встать, но Чонгук был быстрее. Он шагнул вперед, его феромоны, запах янтаря и дыма, разнеслись по полю, вдохновляя своих и сея панику в врагах.       Меч Чонгука взвился вверх, и с ревом, он обрушил его вниз. Клинок врезался в плечо самурая, рассекая доспехи как бумагу. Кровь хлестнула фонтаном, брызнув Чонгуку в лицо, горячая, липкая, с металлическим привкусом. Самурай заорал, его крик был высоким, почти женским, когда кость хрустнула, а мясо разорвалось. Рука самурая отлетела в сторону, все еще сжимая катану, пальцы дергались в конвульсиях. Кровь из обрубка хлестала толчками, синхронно с биением сердца.       Но Чонгук не остановился. Его глаза, темные как бездна, горели жаждой мести: за Чимина, за Чосон, за каждую каплю крови, пролитую Тэхёном. Он схватил самурая за волосы, рванув голову назад, обнажив шею. Кожа на горле натянулась, вены пульсировали под ней. Самурай хрипел, его рот заполнился кровью, пузырящейся на губах, глаза выкатились от ужаса.       — Пощади… — булькнул он, но слова утонули в собственной крови.       Чонгук зарычал, его зубы оскалились, как у волка. Меч взметнулся снова, и с мощным замахом он рубанул по шее. Клинок вошел в плоть с чавкающим звуком, рассекая мышцы, сухожилия и хрящи. Кровь брызнула фонтаном, ударив в грудь, она стекая по доспехам. Голова самурая отлетела, кувыркаясь в воздухе, глаза всё ещё моргали в шоке, рот открыт в немом крике. Она шлепнулась на землю с влажным ударом, покатилась, оставляя кровавый след, и остановилась у ног другого японца, который замер в ужасе, глядя на обезглавленное тело.       Тело самурая еще стояло на коленях секунду, кровь хлестала из шеи, как из перерезанного шланга, заливая всё вокруг. Затем оно обмякло и рухнуло вперед. Чонгук пнул труп ногой, отбрасывая в сторону, и почувствовал прилив адреналина, смешанного с тошнотой. Кровь была везде: на его лице, в волосах, под ногтями. Он лизнул губы, ощущая соленый вкус чужой смерти, и заорал, поднимая меч вверх:       — За Чосон!       Бой продолжалась, и поле битвы было усеяно разорванными телами: руки, ноги, головы, внутренности, разбросанные как мусор. Чонгук шагнул вперед, готовый к следующему, его сердце билось в ритме мести, а разум был затуманен красным туманом ярости.       Битва на Цусиме не знала пощады, она была вихрем, где каждый удар эхом отзывался в выживших. Земля, когда-то зеленая и плодородная, превратилась в красное месиво: тела лежали слоями, как сломанные куклы, их конечности переплетались в жутком танце смерти.       Здесь валялись отрубленные руки, все еще сжимающие оружие, ноги, отсеченные по колено, с обрывками мышц и сухожилий, свисающими как тряпки.       Головы с выкатившимися глазами уставились в небо, рты застыли в криках, полных крови и зубов. Внутренности тянулись по земле, как кишки выпотрошенной рыбы, смешанные с экскрементами и желчью, от которых воздух становился густым, удушающим, пропитанным запахом гниения и железа.       Воины, вдохновленные своим королем, рубили без устали: мечи врезались в тела, разрывая ребра, вываливая легкие, которые с хрипом сдувались, выпуская последние пузыри крови. Японцы дрались отчаянно, их катаны сверкали, рассекая воздух и плоть, но численный перевес и ярость корейцев ломали их ряды. Кровь лилась рекой, пропитывая почву, и солдаты скользили в ней, падая в лужи, где тонули в агонии, хрипя и царапая землю ногтями.       Один за другим японцы падали: вот самурай с разрубленным животом пытается запихнуть обратно свои кишки, пальцы скользят в слизи, а глаза стекленеют от боли; другой, с отсеченной челюстью, булькает кровью, пытаясь крикнуть, но выходит только розовый пузырь; третий, пронзенный копьем в пах, воет, сжимая руками разорванные гениталии, кровь хлещет между пальцами, смешиваясь с унизительной агонии.       Они не щадили — они добивали раненых, вонзая мечи в глотки, раздавливая черепа сапогами, с хрустом ломающихся костей. Крики эхом носились над полем:       — За Чосон!

— За короля!      

      Но каждая битва подходит к концу. Последний японский солдат, израненный, с лицом, покрытым коркой крови и грязи, издал отчаянный крик, хриплый, полный ненависти и ужаса:       — Император… отомстит!       Его голос сорвался в бульканье, когда копейщик вонзил оружие в его грудь, разрывая сердце. Крик стих, эхом унесшись в ветер, и поле погрузилось в тишину, прерываемую только стонами раненых и тяжелым дыханием победителей. Земля дрожала от топота последних шагов, но теперь только от корейцев, собирающих трофеи среди мертвых.       Чонгук, весь в крови врагов и своей собственной. Раны на плече и бедре жгли огнем, он почувствовал, как силы покидают его. Мир поплыл перед глазами, туман ярости рассеивался, оставляя место изнеможению. Он упал на одно колено, с хрипом вонзив меч в землю, клинок вошел в пропитанную кровью почву с чавкающим звуком, разбрызгав грязь. Тело короля накренилось, он почти рухнул на бок, ноги подкосились, а в голове пульсировала боль, смешанная с эхом криков мертвых.       Но сильные руки подхватили его в последний момент. Намджун, верный генерал и альфа, чьи доспехи были не менее измазаны в крови, крепко обхватил короля, не давая упасть. Его запах, спокойный, земляной аромат, окутали Чонгука, как щит, отгоняя слабость.       Намджун прижал его к себе, опустившись на колени рядом, его голос, хриплый от битвы, прошептал прямо в ухо:       — Мы смогли… Вы смогли… Ты смог, Чонгук. Держись. Цусима наша.

***

      Дворец Кёнбоккун утопал в тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра в садах и отдаленным стуком стражи. Юнги, с лицом, скрытым тенью капюшона, бесшумно скользнул в покои.       Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и он замер, прислушиваясь к ровному дыханию омеги. Комната была слабо освещена лунным светом, проникающим сквозь тонкие ширмы, и ароматом лилий, который смешивался с нежным, молочным запахом Чимина.       Юнги подошел ближе, его шаги были неслышны на мягком ковре. Чимин спал на боку, повернувшись спиной к двери, его силуэт под одеялом казался таким хрупким, таким уязвимым. Волосы омеги разметались по подушке, а рука инстинктивно лежала на животе, оберегая то, что росло внутри. Юнги остановился у изголовья, глядя на спину Чимина, на изгиб его плеч, на то, как поднимается и опускается грудь в спокойном сне.       — …Ты сделал то, что никто не мог, — прошептал Юнги, его голос был едва слышен. — Не могу поверить в это…       Слова повисли в воздухе, полные благоговения и изумления. Мин опустился на колени перед постелью Чимина. Его взгляд был прикован к омеге, к этому чуду, что таилось в нем. Внутри Чимина росло будущее Чосона — наследник, плод любви короля и его истинного, символ надежды в разгар войны. Юнги склонил голову, его руки сжались в кулаки на коленях, а в глазах блеснули непролитые слезы.       — Ты — наша сила, Чимин. Ты подарил нам свет в этой тьме.       Юнги не успел подняться, когда дверь в покои Чимина тихо скрипнула во второй раз. Он напрягся, рука инстинктивно легла на рукоять короткого кинжала под плащом, но тут же расслабился. Знакомый запах трав, дыма кедра, вошёл в комнату раньше, чем её хозяйка.       Шаманка вошла бесшумно, словно тень луны скользнула по полу. Её шаги были мягкими, едва слышными, ступни босые, покрытые тонкими узорами из сажи и охры. Длинные седые волосы, заплетённые в множество косичек с вплетёнными костяшками и перьями, слегка колыхались при движении. На шее висела нитка из высушенных когтей и зубов, тихо постукивающих друг о друга. Глаза её мутно-серые, почти белёсые, смотрели прямо, но будто сквозь.       Она остановилась в двух шагах позади Юнги и просто смотрела на спящего Чимина, на его руку, оберегающую живот, на спокойное дыхание, которое поднимало и опускало тонкую ткань сорочки.       Потом медленно, осторожно, положила сухую, узловатую ладонь на плечо Мина.       Юнги вздрогнул от внезапного тепла, которое разлилось от её прикосновения, словно кто-то влил в него вино в морозную ночь.       — Не стоит лить слёзы, Господи Мин, — голос шаманки был низким, хрипловатым. — Это было суждено.       Юнги медленно повернул голову, глядя на неё снизу вверх.       — Суждено? — тихо переспросил он. — Чтобы омега из вражеской крови носил под сердцем наследника Чосона? Чтобы король проливал кровь на чужой земле, пока он спит здесь, в нашем дворце?       Шаманка чуть улыбнулась, уголки губ едва дрогнули.       — Именно так, — ответила она. — Так было написано самой вселенной. Звёздами. Кровью. Ветром, который дует с моря и обратно. Когда первый камень упал с горы, когда отец господина Пака предал, когда импетор Ким впервые увидел его и решил, что сломает, уже тогда нити сплелись именно так. Чтобы один омега, пройдя через ад, стал колыбелью. Чтобы ненависть родила любовь. Чтобы война, которая должна была уничтожить Чосон, вместо этого дала ему будущего короля.       Она убрала руку с плеча Юнги и медленно опустилась на колени рядом с ним.       — Смотри, — шепнула она, протягивая ладонь над животом Чимина, не касаясь. — Видишь? Там уже бьётся второе сердце. Маленькое, но сильное. Оно слышит войну. Слышит кровь отца. Слышит, как император Ким скрипит зубами… И оно не боится.       Юнги сглотнул ком в горле. Слёзы, которые он пытался сдержать, всё же скатились по щекам — горячие, солёные, но уже не от горя, а от чего-то большего.       — А если… — начал он хрипло. — Если Его Величество не вернётся? Если Ким всё-таки…       Шаманка покачала головой, косички тихо звякнули.       — Он вернётся. Потому что теперь у него есть, за что драться. А Ким… — она сделала паузу, глаза её потемнели. — Уже проиграл. Он думает, что сражается за власть. Но власть это пустая чаша. А здесь, — она кивнула на Чимина, — Чаша полная.       Юнги молчал несколько мгновений, глядя на спящего Чимина, на его руку, всё так же бережно лежащую на животе. Потом тихо, почти шёпотом, спросил:       — Стоит ли нам говорить об этом во дворце? Что омега короля… беременный. Слухи разлетятся быстрее ветра. Двор, советники, слуги… они начнут шептаться, строить планы, бояться или надеяться слишком громко. А Чимин… он и так едва держится.       Шаманка не ответила сразу. Её взгляд скользнул к окну, где луна висела неподвижно.       — Пока рано, — наконец произнесла она, голос ровный, но твёрдый, как камень под ногами. — Ребёнок ещё слишком мал, слишком уязвим. Если весть разнесётся сейчас, Ким узнает первым. Его шпионы в стенах дворца, в тенях коридоров. Он пошлёт убийц, отравителей, подкупленных лекарей. А господин Пак… — она чуть повернула голову к спящему омеге, — Он не выдержит новой волны страха. Его тело и так на грани. Пусть пока это останется между нами.       Шаманка медленно перевела взгляд на Юнги. В её зрачках, казалось, отражалось само время: холодное, безжалостное и всё же дарующее шанс на спасение.       — Это решение должен принять только он, — её голос стал едва различимым, как шелест сухой травы. — Только король вправе объявить миру о своём наследнике. Но его дух… его дух должен почувствовать эту связь уже сейчас. Это даст ему силу, которой не будет равных.       Она подалась чуть ближе к Юнги, и запах жжёного кедра стал почти осязаемым.       — Вы отправили ему весть? Знает ли Его Величество, что пока он проливает кровь на чужих берегах, здесь, в Кёнбоккуне, его истинный хранит его будущее?       Юнги коротко, тяжело кивнул. Его взгляд на мгновение стал стальным, возвращая ему облик безжалостного защитника трона.       — Да, — глухо ответил он. — Самый верный гонец на самом выносливом скакуне покинул ворота дворца ещё до того, как солнце коснулось горизонта. Он будет скакать всю ночь, не жалея ни себя, ни коня. К тому времени, как король начнёт планировать следующий удар, свиток с моей печатью будет в его руках.       Шаманка удовлетворённо прикрыла свои мутные глаза.       — Хорошо. Тогда нити судьбы натянуты до предела.       Она медленно поднялась, её костяные обереги издали тихий, прощальный звук. Не оглядываясь, она растворилась в тени у входа, словно её там никогда и не было. Юнги остался один в лунном свете, прислушиваясь к мерному дыханию Чимина.

***

      Сумерки опустились на Цусиму, как тяжелый плащ, пропитанный солью моря и металлическим привкусом крови. Остров, ещё недавно эхом отзывавшийся криками умирающих и лязгом стали, теперь затихал под шагами победителей. Воины измотанные, но полные торжества, разбивали огромный военный лагерь на прибрежной равнине, где земля все еще была влажной от недавнего прилива и смешанной с ней алой жижей. Лагерь раскинулся широко, как пасть дракона, готового поглотить весь остров: сотни палаток из плотного холста, укрепленных бамбуковыми кольями, вставали рядами, словно зубы в этой пасти. В центре, самая большая, королевская, с флагом Чосона, развевающимся на ветру, где золотой дракон извивался на алом фоне, символизируя неукротимую волю их повелителя.       Воины работали быстро, несмотря на усталость, что жгла мышцы огнем. Группы солдат, все еще в заляпанных доспехах, вбивали колья в землю молотами, чьи удары эхом разносились по лагерю, напоминая о только что закончившейся битве. Другие разводили костры: треск сухих веток, собранных с ближайших рощ, смешивался с запахом дыма, который пытался перебить вонь гниения от тел, сваленных в кучи на краю лагеря для сжигания. Раненые стонали в импровизированных шатрах-лазаретах, где лекари, с лицами, покрытыми сажей и потом, резали ткани, прижигали раны раскаленным железом, и воздух наполнялся криками и запахом жженой плоти. Трофейные японские мечи, катаны с изысканной гардой, теперь лежали в кучах у центрального костра, ожидая перековки. Лошади, измотанные переходом по морю и битвой, фыркали в загоне, где солдаты насыпали им овес, захваченный из японских складов. Везде слышался гул голосов: хриплые разговоры о подвигах, смех над поверженными врагами, стоны тех, кто потерял друзей. Феромоны альф, смешанные с адреналином победы, витали в воздухе. Густой аромат янтаря от Чонгука все еще вдохновлял их, но теперь к нему примешивался земляной запах Намджуна и других генералов, успокаивающий, как после бури.       Чонгук, поддерживаемый Намджуном, вошел в свою палатку последним, когда лагерь уже обрел форму. Внутри было просто, но практично: земля устлана коврами из грубой шерсти, в центре низкий стол с картами и свитками, по углам сундуки с припасами, оружие на стойках. Факелы в железных держателях отбрасывали дрожащий свет, играя тенями на холсте стен. Намджун помог королю сесть на походный стул, но Чонгук отстранил его рукой, полным усталой решимости.       — Иди, Намджун, — прошептал он хрипло, голос все еще вибрировал от криков в битве. — Люди нуждаются в тебе больше. Я справлюсь сам.       Генерал заколебался, его глаза скользнули по ранам короля: глубокому порезу на плече, где кровь смешалась с грязью, и рваной ране на бедре, пропитавшей штаны. Но Чонгук был королем, альфой, чья воля была законом. Намджун поклонился, сжав кулак на груди.       — Как прикажете, Ваше Величество. Но если что зовите. Лекарь ждет снаружи.       Дверной полог опустился за ним, оставив Чонгука в одиночестве. Король сидел неподвижно несколько мгновений, прислушиваясь к звукам лагеря: отдаленный ропот голосов, треск костров, стон ветра с моря. Боль пульсировала в теле, как барабанный бой, напоминая о каждом ударе, о каждой жизни, отнятой сегодня. Он закрыл глаза, и перед мысленным взором всплыло лицо Чимина, нежное, с полными губами и глазами, полными любви и страха. Мысль о нем, о его запахе лилии и тепла, дала силы встать.       Чонгук медленно поднялся, опираясь на стол. Его доспехи, тяжелые от крови и пота, казались второй кожей, которую нужно содрать. Он начал с пряжек: пальцы, все еще дрожащие от адреналина, расстегивали ремни на груди, плечах, поясе. Металл лязгнул, когда нагрудник упал на пол, открыв поддоспешник, тонкую рубаху, пропитанную потом и кровью, прилипшую к телу как вторая шкура. Запах ударил в ноздри, соленый пот, металлическая кровь, земляной мускус его феромонов, смешанный с горечью смерти. Чонгук стянул рубаху через голову, морщась от боли в плече, рана открылась, и свежая кровь потекла по мускулистой груди, смешиваясь с засохшей коркой. Его тело, закаленное годами тренировок и войн, было покрыто шрамами: старыми от прежних битв, свежими от сегодняшней. Мышцы играли под кожей, и они дрожали от усталости.       В углу палатки стоял таз с водой, слуги успели принести, нагрев ее на костре. Пар поднимался легким дымком, неся запах чистоты, такой контрастный с вонью снаружи. Чонгук подошел, опустившись на колено, и зачерпнул воду ладонями. Она была теплой, почти горячей, и когда он плеснул на лицо, кровь начала смываться ручьями: красные потеки стекали по щекам, шее, груди. Он тер лицо грубо, пальцы скользили по коже, сдирая корку засохшей крови, смешанной с грязью и потом. Вода в тазу быстро окрасилась в розовый, затем в алый, как вино. Чонгук смыл кровь с волос, длинные пряди, обычно собранные в хвост, теперь висели мокрыми, тяжелыми. Он плеснул на грудь, наблюдая, как вода стекает по рельефу мышц, унося следы битвы. Боль в ранах вспыхнула сильнее, вода жгла, как огонь, но это была хорошая боль, очищающая, напоминающая, что он жив.       Чонгук не звал лекаря; он привык делать это сам, в одиночестве, чтобы никто не видел его слабости. Из сундука он достал сверток с мазями и бинтами, травы, смешанные с медом и жиром, рецепт шаманов Чосона. Сначала плечо: он смыл кровь водой, затем нанес мазь пальцами, густую, желтую, с резким запахом полыни и женьшеня. Боль пронзила, как кинжал, но он стиснул зубы, не издав ни звука.       Мазь жгла, проникая в плоть, останавливая кровь. Затем бинт, белая полоса ткани обмотала плечо туго, фиксируя рану. С бедром было хуже: рана глубже, мясо разорвано катаной. Он сел на стул, раздвинув ноги, и очистил ее, вытирая кровь тряпкой. Кровотечение возобновилось, теплая струйка потекла по бедру. Альфа зашипел, но продолжал: нанес мазь, чувствуя, как она проникает в мышцы, жгучая, как огонь. Бинт обмотал вокруг бедра, затягивая узел зубами. Боль пульсировала, но он знал, что это спасет ногу от гангрены.       В этот момент полог палатки дрогнул, и внутрь ворвался холодный ветер с запахом моря и дыма. Гонец, весь в пыли дороги, с лицом, бледным от усталости, ввалился внутрь. Его доспехи были покрыты солью от морского перехода, конь, видимо, загнан до предела. Гонец упал на колени перед Чонгуком, не поднимая глаз, руки дрожали, сжимая свиток с печатью Юнги.       — Ваше Величество! — прохрипел он, голос срывался от изнеможения. — Я принес весть из Кёнбоккуна! Гонял коня всю ночь, не жалея, чтобы доставить ее вам!       Чонгук замер, бинт все еще в руках. Сердце заколотилось сильнее. Он прищурился, и медленно протянул руку, пальцы его всё ещё были испачканы в мази.       — В столице всё в порядке? — голос Чонгука прозвучал низко, с хрипотцой, от которой у юноши по спине пробежал мороз.       Гонец, не смея поднять головы, ответил чётко:       — Так точно, Ваше Величество. В Кёнбоккуне всё спокойно. Господин Мин лично следит за порядком. Никаких происшествий не зафиксировано.       Чонгук молча выхватил свиток. Тяжелая печать Юнги, оскаленная голова тигра была цела. Альфа почувствовал, как внутри него что-то натянулось, словно тетива лука.       — Свободен, — коротко бросил он. — Покинь палатку.       Юноша-гонец быстро поднялся на ноги, собираясь выполнить приказ, но на мгновение его взгляд замер на фигуре короля. Он увидел Чонгука таким, каким его не видел никто, кроме самых близких генералов: полуобнажённым, в окровавленных бинтах, с телом, покрытым следами битвы, в густом облаке тяжёлых, давящих феромонов янтаря и дыма. Мощь, исходящая от этого израненного мужчины, была почти физически ощутима.       Осознав, что он посмел смотреть на короля в такой интимный и уязвимый момент, гонец в ужасе снова рухнул на колени, едва не ударившись лбом о ковёр.       — Простите, Ваше Величество! Моя дерзость… я не должен был… молю о прощении за свою слепоту! — лепетал он, заикаясь от страха.       Чонгук, уже начавший вскрывать печать, замер и коротко ухмыльнулся. Эта ухмылка была усталая, снисходительность воина к перепуганному ребёнку.       — Иди уже, — небрежно махнул он рукой, не отрываясь от письма. — Отдохни, парень. Ты проделал долгий путь. Если потребуешься я тебя позову.       Гонец, не веря своему счастью, что остался жив и не наказан, попятился к выходу, кланяясь на каждом шагу, пока не скрылся за тяжелым пологом.       Чонгук остался один. В палатке стало оглушительно тихо, только факел негромко потрескивал, догорая. Он развернул свиток и поднес свиток ближе к свету факела. Его пальцы, привыкшие к тяжести меча, сейчас казались слишком грубыми для тонкой бумаги.       Глаза быстро скользнули по первым строкам:

      Мой государь, мой король.

      Пусть этот свиток станет тенью в руках врага и путеводным светом в ваших. Я молю богов, чтобы эти строки застали вас живым среди пепла битвы, ибо весть, которую я доверяю бумаге, весомее всех золотых гор Чосона и дороже самой жизни.

      Этой ночью тишина Кёнбоккуна была разорвана внезапной тревогой. Господина Пака настигла слабость, подобная шторму: жар опалил его кожу, а силы покинули тело, погрузив его во тьму беспамятства. Лекарь Хо, прибывший незамедлительно, склонился над ним в трепете… и открыл нам истину, от которой содрогнулись сами звезды.

      Ваш истинный, Ваше Величество, носит в себе ваше продолжение. Под его сердцем, в тишине, затеплилась искра, способная затмить солнце Чосона. Ваш наследник, плод вашей крови и вашей любви, обрел дыхание.

      Чимин слаб телом, но дух его, освященный этой вестью, стал крепче стали. Он уже знает. Он хранит эту тайну в своем сердце, а я в стенах этого дворца, запечатав уста каждого, кто мог видеть лишнее. Пока вы вырываете победу из когтей смерти на чужих берегах, здесь, в тени столетних сосен, зреет будущее нашего королевства.

      Помните об этом, мой король, когда меч ваш станет тяжелым от вражеской крови. Когда вы будете смотреть в глаза безумцу Киму, знайте: за вашей спиной теперь не только честь предков и земли Чосона. За Вашим плечом стоит сама жизнь, крохотная и беззащитная, зовущая своего отца домой.

      Возвращайтесь. Ради того, кто ждет вашего шага у порога.

      Ваш верный и вечный слуга,

      Мин Юнги.

      Тишина в палатке стала звенящей. Чонгук замер, его дыхание перехватило, а свиток в руках мелко задрожал. Слова выжгли в его сознании всё остальное: запах гари, крики самураев, боль от рваных ран.       Внутри альфы что-то сокрушительно рухнуло, освобождая место для нового. Дитя. Его и Чимина. Наследник Чосона, рожденный от любви, которая должна была быть невозможной.       Чонгук медленно опустил руку со свитком на колено. Его взгляд, ещё минуту назад холодный и сосредоточенный, теперь затуманился. Он вспомнил хрупкие плечи Чимина, его нежную кожу, его испуганный, но преданный взгляд в их последнюю встречу. Он вспомнил, как касался его живота, не подозревая, что там уже зародилась целая вселенная.       — Ребенок… — сорвалось с его губ тихим, почти немым шепотом.       Свиток в руках дрожал, как осиновый лист на ветру. Слова Юнги жгли глаза, проникали в самую глубину души, разрывая корку, которую он так тщательно наращивал годами, корку воина, короля, альфы, который не имеет права на слабость. Но теперь… теперь эта корка треснула, и из трещины хлынуло нечто давно запертое внутри.       Сын.       Его сын.       Руки прижали свиток к груди, пальцы скомкали края, но он не замечал. Глаза, темные, как ночь над Цусимой, уставились вперёд, но видели не палатку, не факел, а что-то далекое, забытое, из тех времен, когда он еще не был королем, а просто мальчиком, мечтающим о будущем.       Вся жизнь… вся его чертова жизнь он мечтал об этом. С детства, когда отец, строгий альфа с голосом, как гром, рассказывал ему о династии, о престоле, о долге.       — Возможно, когда-нибудь, ты будешь править, Чонгук, — говорил он. — Но править одному это проклятие. Найди того, кто даст тебе семью. Ребенка. Наследника, который продолжит кровь.       И маленький Чонгук, сидя у ног отца, представлял: теплый дом, смех ребенка, крошечные ручки, тянущиеся к нему. Он видел себя отцом: сильным, но нежным, тем, кто учит сына держать меч, и тем кто будет отдавать любовь. Мечтал о ночах, когда будет баюкать сына, рассказывая истории Чосона. О днях, когда увидит, как его ребенок растет, становится мужчиной, королем.       Но жизнь била его без пощады. Войны, потери, предательства. Тэхён этот демон, отнявший у него столько, включая надежду на нормальную жизнь. Когда Чимин вошел в его мир: сломанный, но прекрасный омега из вражеской земли, Чонгук полюбил его безумно, истинно, но в глубине души всегда таилась тень:       — А если я не смогу дать ребенку ничего? Если моя кровь проклята войной?       Он не говорил об этом вслух, но каждую ночь, обнимая Чимина, он молил богов:       — Дай нам это. Дай мне сына. Дай мне семью.       И вот… это случилось.       Первая слеза скатилась по щеке, горячая, соленая. Чонгук не вытер её. Он почувствовал, как ком в горле набухает, давит, и вдруг его прорвало. Слёзы хлынули тихо, но неудержимо: они текли по лицу, капали на свиток, размазывали чернила, но он не замечал. Его плечи задрожали от бури внутри. Он прижал кулак ко рту, чтобы заглушить стон, но слёзы всё лились, смывая усталость, смывая кровь чужих смертей, оставляя только чистую, пронзительную радость, смешанную с страхом.       — Сын… мой сын… — шептал он про себя, и воспоминания нахлынули волной. Он видел Чимина, его нежный живот, который скоро округлится, его глаза, сияющие от счастья, его руки, обнимающие ребенка. Он слышал смех, детский, звонкий, эхом в коридорах Кёнбоккуна. Видел себя, склонившегося над колыбелью, целующего крошечный лобик.       — Я буду отцом… Я буду отцом…       Слёзы капали на пол, смешиваясь с водой из таза, с мазью на пальцах. Чонгук не стыдился, в этой палатке, в этой ночи, он позволил себе быть не королем, а мужчиной. Мужчиной, чья мечта, похороненная под слоем войн и крови, вдруг ожила. Он плакал от счастья, которое жгло грудь, от любви к Чимину, которая теперь выросла в нечто большее… в семью. От страха потерять это, но и от решимости защитить.