Иудейская смоковница

Яхве еврейский скромностью на небесах отличался, ибо из смертных лишь кучка веру в него сохраняла. Тихо курировал их, помогал, иногда издевался. Мало внимания асы ему уделяли, хоть и родил он себя в виде сына из тела смертной девицы. Только однажды к воротам Асгарда приблизился путник. Был он в отрепье и ранах, терновым венцом его лоб увенчался. С недоумением асы на это взирали, но насмехаться над ним не решились — хоть слабый и жалкий, а все-таки божьего племени тоже, не смертного корня. Скромно путник вошел в золотые чертоги, уселся на лавке: "Можно, у вас посижу, отдохну после дальней дороги?" "Что ж, пусть сидит, разве жалко нам лавки? — подумали асы. — Поди, не сотрет он ее своим седалищем тощим". Фригг, как хозяйка, вино поднесла незнакомцу в чаше червленого злата, что цверги искусно сковали. Лик опустил непутевый, промолвил: "Мне б воду, я бы ее уж - в вино, не пью незнакомой закваски". Воду простую в чаше из дерева Фрейя подносит, пнув возмущенную кошку, что шерсть поставила дыбом, обнюхавши гостя немытую пятку. Снова пришелец, главою поникнув в поклоне, жидкость пригубил, и стала вода красноватой и кислой, как дешевая винная брага. Дивились асы вкусам его немудрящим и скромным запросам. Это ли бог, смерть поправший божественной силой? Асы пируют, медом отменным пенятся кубки и пивом веселым, только пришелец сидит нелюдимый над чистой тарелкой, а там лишь несколько зерен пшеничных. "Что ж ты не празднуешь с нами, не веселишься? День ныне светлый, отдых от битв и работы". Но хмуро пригубил пришлец свое кислое пойло и тихо промолвил: "Не человек для субботы...". Асы дивятся — что за сумрачный бог народился в Мидгарде, словно не рад он себе и миру живому. Нежная Сьёвн к нему на лавку подсела, грязные кудри его гладит игривой рукой: "Что ты не весел, бог чужеземный без рода и крова, сердце твое от любви не трепещет и вино твое кисло". Смотрит на Сьёвн пришелец в терновой короне — асинья прекрасна: кудри ее — как баранов стада ханаанских, ни в одном нет изъяна; губы ее — как кораллы и запах от них, как от яблок; очи ее — ярче звезды Вифлеемской; груди ее — как виноградные гроздья. "О, как прекрасна ты, божество или дева. Царь Иудейский косою твоей пленился. Чистый источник ты, заповедный виноградник, запечатанный колодец, о, допусти и позволь мне его поскорей распечатать..." "Чем ты тут занят, развратницы смертной отродье? Разве затем ты воскрес и вознесся в страданиях и славе, чтобы с бесовкой языческой блуду в пирах придаваться?" "Папаша?" — вздрогнул пришелец, решительно Сьёвн отодвинул, а на тарелку его уже белый голубь уселся, зерна склевал и глядит круглым глазом недобро. Видит сие Всеотец и брови хмурит сурово: гостю за трапезой славной вести себя так неподобно! "Славен Асгард радушьем и гостеприимством, но не потерпим в пиру перебранок и прочих разборок, пусть даже гостя ругает невидимый обществу папа". Локи проворно уселся к пришельцу на лавку, шепчет ему: "Ты кислятиной, видно, упился. Можешь на пир наш высокий прийти и с отцом, и с птицей своею, но пусть уж они не скандалят, наших дев оскорбляя публично. А что до Сьёвн… Ты, я смотрю, мало толка знаешь в девицах. Чистый колодец ее я самолично раз пять распечатал на этой неделе". Грустно понурил главу чужестранник, вздохнувши украдкой: "Мне бы так с девами… Была там одна Магдалена, падшая вовсе, но прельстивая взгляду. Меня возлюбив, от греха насовсем отвратилась, ночи свои проводила в молитве и до меня даже взглядом коснуться не смела. Толку тогда, что красива и нравом была не строга, но папаша…". "Кстати, чего он скрывает от всех и лицо, и фигуру? Если пришел к нам в чертог, так обязан хотя б показаться". Снова вздохнул незнакомец усталый и молвил: "Отец мой безвиден". Тут изумился спутник весенний своего побратима: "Вовсе без формы твой папа? А как же технически мог у него появиться наследник? Что-то должно же быть у него материально? Видел ли ты его в облике вещном боле иль мене?" Гость отвечает смущенно: "Боле всего мой папаша походит на куст, что горит, но никак не сгорает, чтоб его… Я — это он, но рожденный для жертвы и муки, голубь сей белый — чистый наш дух, а Отец неизвестен, ибо он — тот, кто-говорит-из-куста". "Экий бесстыдник, — Локи хохочет, веселость свою не скрывая, — сидя в кустах по неизвестному делу, потребно молчать, а не грозно вещать о морали". Сунул злокозненный нос в деревянную чашу пришельца, сморщился гневно. Хитро подмигнув, Тора окликнул. Подошел Громовержец, недоверчивый и любопытный, остерегаясь, что Локи опять учинит злую шутку. "На-ка, отведай! кубок сей малый только могучий осушит". "Это пари? — Громовержец готов к испытанью; сделал глоток, скривился, сказал: — Как в Утгарде. Только тот рог в море концом уходил, а этот, видать, в чей-то нужник". "Видишь, — Локи речет, обнимая пришельца за плечи, — кисло вино твое, раны глубоки, в сердце не радость любви, а страдания горькая чаша; стоит ли слушать того, кто тебя из кустов наставляет? Сам он, небось, в заросли влез не случайно, не для того, чтоб из терний веночек плести — есть там и девы, и добрые яства, и вина, ведь неспроста тебя он в жертву принес. Сыном отец искупает свои прегрешения — а ты сам нагреши, не обидно чтоб было страдать". И окружили печального гостя высокие асы, Локи в руку вложил чашу доброго меда, Тор пододвинул тарелку с печеной ногою священного вепря, Фрейя на плечи Иисуса набросила плащ переливчатой ткани, тоньше виссона. Было явился им куст, полыхающий гневно, но Скади снегом и льдом Ётунхейма его забросала. Лишь зашипело пламя, захлебнувшись хладом и влагой, знать, далеко ему было до силы огня Муспелльсхейма; а белый голубь, духом святым ободряясь, жадно клевал кусок кровавого мяса, Мунин и Хугин которым с ним поделились. "Как называть нам тебя, чужестранный страдалец?" — Локи спросил, в кубок гостя мед подливая. "Звать Иисусом…" "Вот ведь… Звучит словно стон твое имя. Страдания, лишенья, жизнь отбывать как повинность, — довольно ли этого?" "Папа сказал, что довольно. В муках погибнув, я после возрадуюсь духом". "Я сомневаюсь, что будет безудержным это веселье. Пей, Иисус, не откладывай радость на завтра". Три дня и три ночи пировали высокие асы, пил Иисус с ними вровень, забыв все печали. С Тором поспорил на молот, что, имея сухую рыбешку, накормит богов до отвала. Локи же, это услышав, тотчас превратился в лосося и на тарелку Христову плюхнулся грузно, выпучил глаз и печально спросил: "Иисус, неужто станешь есть меня, душу живую? Отпусти народ мой!" Фрейя отмыла пришельца в главной купальне, стал он румян и доволен, и на Бальдра чем-то похож. Долго Иисус Сьёвн молил о прощеньи за грубость и трижды в покои они удалялись закреплять примиренье. Так же ходил он и к Фрейе — посмотреть на коллекцию кошек, и даже Видар молчаливый в спальню Иисуса водил, чтобы там показать свой башмак. "Веришь, Отец говорил, что плоть — лишь грехов и печалей источник, радость лишь в том, чтобы смертную плоть умерщвлять. Врал! Врал про все, даже, вон, на свинину – и то клеветал!» - так Иисус захмелевший говорил хитроумному Локи. "Врать про свинину — неслыханно это! Никто не дошел до такого в Девяти мирах Иггдрасиля", - Локи согласно кивал и, нежно обнявши, куда-то Иисуса увлек. Утро четвертого дня над Асгардом зарей разливалось, бурно прощались с Иисусом высокие асы. Много даров ему дали и всяческой снеди, чтобы в дороге на небо Седьмое не знал он лишений. "Ты заходи к нам почаще — наш друг, побратим и коллега", — так наказал ему Один, к широкой груди прижимая. "Вместе с тобою однажды на ётунов сходим, знаю места, где они особливо мясисты", — Тор предложил, ну а Локи коварный что-то на ухо шепнул, от чего Иисус засмущался. А в отдалении куст купины гневливо пылал, не сгорая. "Папу не слушай, ему если надо — пусть сам повисит на крестах и на прочих пригодных предметах. Наш Всеотец, уж на что он могуч и смекалист, а самолично на ясене умер". "И не жалею", — Один добавил, мудро качая главою. "Нет, не вернется, — сказал Громовержец, когда Иисус в облачном мареве скрылся. — Слишком от папы зависит, а он, видно, тот еще жук". "Придет, — возразил хитроумный Фенрира отец. — Может, не сразу, но через тысчонку-другую годов заскучает и в гости заглянет". Только Мунин и Хугин тайну безмолвно хранили, что Дух святой, в гнезде их совместном дремавший, оказался голубкою нежной.