Дима болеет

      Петербург. Этот город звучит волшебно, почти так же волшебно, как и выглядит. Этот город восхваляли и восхваляют не только жители России-матушки, но и иностранные гости. Петербург... Упомяните этот город прямо сейчас, почувствуете, как по языку прокатывается это протяжное, приятное... "Пе-тер-бург". В голове холодные парадные, людные улицы и фриковатые, хоть и, конечно, не все, жители, и самое что приятное и заворащивающее — культура. Архитектура, парки, галереи, да даже обозванные "фриковатыми" выше жители, все, все до самой мелочи в Петербурге красиво и звучно.       Но разумеется, что коренные жители, каким являлся Игорь Гром, красоту свою родного города не всегда ценят. И вот сейчас: майор идёт абсолютно безразлично по улице, не вглядываясь ни во что вовсе. Глаза смотрят куда-то вверх, наблюдая за серым низким вечерним питерским небом, но смотря как-то сквозь него. Длинные, худые ноги шагают широко и четко, по-солдатски. Только корпус мягко проворачивается под походкой. Огни города неприятно бьют в лицо, щиплят глаза. Потому он их и игнорирует. Они горят кично, навязчиво. И ему не до них совершенно.       Вчера, когда на улице с утра было неожиданное Русское, то есть не греющее, но светящееся, солнце, внушающее в петербуржцев надежду на светлое будущее, нежданно-негаданно грянул мокрый снег, прямо посреди рабочего дня, часов, кажется, в пять. Как это получилось? Кого бить в таких ситуациях? Гром эти вопросы задал тогда, когда Дима, его напарник, уехал с бумажной волокитой непонятно куда и не понятно зачем. Хоть Дубин пытался все объяснить, злой аки черт Гром плевал на все его слова. А фокус в том, что без зонта уехал-то! В одних кроссовках! В лёгкой куртке! На другой, черт бы побрал этот огромный СПб, конец города!       Результат — вымокший до нитки Дима, его больное горло и беспощадный насморк. Самое страшное, что в белокурой головушке и мысли не пробежало о том, что надо сначала доехать до дома, или, на худой конец, в квартиру Грома (чего он, конечно, ещё стеснялся, хотя на связке ключей, с милым брелоком в виде лабрадора, ключ от логова майора красовался ещё с первых двух месяцев отношений). Он, защитник, чтоб его, отечества, поехал на работу, где благополучно оставил бумаги, а только потом поехал к себе, где ни лекарств, ни градусника толком нет.       — Я с тобой ругаться буду, Дим, — грозно гремел Гром, шурша пакетиками с сибирским целебным чаем от простуды. Больной сидел на диване, укутавшись блеклым шерстяным одеялом и сверкая из-под него покрасневшим от частого вытирания соплей носом. — ты чем думал-то, а?       Он сидит, зелёными глазами хлопает, на Грома смотрит. А что ему сказать? Хотел побыстрее справиться с работой? Неисчерпаемый запас трудоголизма резко накатил? Или просто забыл о том, что он не робот?       — Де здаю. — кое-как выдавил из себя Дима, хлюпая носом. Гром вздыхает. Жалко его, бравого труженика. И в кого он такой?       На следующий день, то есть сегодня, они списались. Гром настоял на том, что приедет, игнорируя любые аргументы "против" в виде того, что ему долго ехать, неизвестно, как и когда он попадет к себе домой, если придёт к Диме, и прочие, прочие, прочие.       Игорь идёт к нему все быстрее, увеличивая шаги как можно больше, едва не переходя на бег. Дом, который ему нужен находится в минутах трёх ходьбы. И почему Димка снимает квартиру так далеко от работы... Денег ему, что-ли, не хватает, чтобы поближе снять?       За бесконечными поворотами, домами, машинами, магазинами и прочими составляющими города Игорь не следил, шел в своих мыслях и думал только о Дубине и о том, что он, бедолага, сейчас там, у себя в крохотной спальне с невероятно узеньким диванчиком, болеет, лежит одиноко. От мыслей об этом сердце тяжелело в груди на пару килограмм, едва не прижимая к пыльному асфальту.       "Надо его к себе забирать." — думает Гром мимоходом, ни на секунду не замедляясь.       Из-за того, что у Димы Игорь бывает редко, он смутно ориентируется в темноте переулка. Днём, когда всё-таки чуть посветлее, он видит хотя бы дорогу, по которой идет. Сейчас не видно почти ничего, кроме горящих окошек хрущевки, в которой, вроде как, Дубин снимает квартиру. Такие девятиэтажки до ужаса похожи друг на друга, в каком бы Российском городе ты не жил, не говоря уже о том, что некоторые районы одного города едва можно отличить друг от друга.       Он долетает до парадной и смотрит на тускло светящийся домофон, пытаясь разглядеть на нем цифры.       "Три, пять, семь, решетка, семь, пять, три." — как считалочку уже заучил Гром для того, чтобы беспрепятственно заходить домой к Дубину всякий раз, как это требуется.       Дверь скрипнула, пропуская Игоря в холодный пустой подъезд, толком ничем не освещаемый.

***

      Дверь в квартиру, на удивление, оказалась открыта. Сердце, тоже на удивление, тревожно ёкнуло. У майора полиции. Нет, Дима явно обладал какими-то скрытыми способности безнадежно в себя влюблять. Ни о ком не переживал Игорь так, как о нем.       — Дим, — позвал Гром. — ты где?       Из прихожей выход был прямо в спальню, где не горел свет. Зато он горел на кухне.       Дойдя до той не снимая обуви, что было очень наглым, конечно, он остановился.       — Дима, — с укором сказал Гром, удивлённо выпучивая глаза. — это чё такое?       А он, одетый в широченную растянутую жёлтую футболку с Петергофом и черные облегающие велосипедки, стоял у стола, явно над чем-то упорно колдуя. Бедняга весь сжался ожидая нагоняя, остановив свою бурную деятельность. Очки сползли на самый-самый кончик носа. Он старался так сильно, что даже на это не обращал внимания.       Гром вгляделся в то, что творилось у его молодого человека на столе.       "Шаверма..." — Подумал Гром, едва не оседая на пол от шока.       Тишина, продлившаяся около десяти долгих секунд прервалась слабым голосом Димы:       — Ну, ты же поздно приехал... Наверняка не ужинал, голодный, после работы, — трогательно начал оправдываться он, локтем стараясь поправить очки и стыдливо упирая глаза в пол. — я подумал, что ты захочешь чего-нибудь съесть... Сегодня ходил за таблетками, вот, закупился заодно. Мне уже вообще нормально! Кашля нет почти, честно! И горло в порядке... А то, что охрип — это побочка, Игореш. Я вообще здорове́е здоровых!       Отпустив лаваш, в который он так старательно заворачивал мясо, лук, листья салата, соус, помидоры и морковку по-корейски, он подошёл к раковине, и не отрывая взгляда от Грома, слегка ополоснул руки.       Тот стоял неподвижно, провожая Диму удивлённым взглядом. В голове не работало привычное: "Думай, думай, думай". Мыслей не было никаких. Гром, как видеокамера, просто проигрывал в голове картинку:       Дима, в футболке, оголяющей его ключицы, превозмогая боль, готовит ему поесть. Ради него.       Зимой. В футболке, оголяющей его ключицы, при том, что болеет. Превозмогая боль, от которой можно избавиться, если полежать и попринимать таблетки вместо того, чтобы пластаться на кухне.       — Дим, подойди сюда, пожалуйста. — Просит Игорь немного сердито, опуская на пол пакет с купленными по дороге таблетками и вкусными сиропами, чтобы ему было лечиться приятнее. Люголем его пичкать Гром не согласился бы ни за что на свете.       Дубин послушно приблизился, оставляя на столешнице влажное от его рук полотенце. Ему не было страшно, Гром ему не навредит в любом случае, но почему-то хотелось, чтобы он не злился на него. Он же как лучше хотел, всё-таки.       Встав прямо перед Игорем, Дима посмотрел ему в глаза. В них адским варевом мешалась нежность и желание отругать как следует.       Оба стояли, поджав губы и глядя друг другу в глаза. Мыслей в голове резко стало очень много. Каждая новая сбивала предыдущую, и так раз за разом не получалось ничего толком сообразить.       — Я надеюсь, что тебе правда лучше. — примирительно выдохнул Гром, снимая куртку и кепку, скидывая и то, и другое на пол. Дима было кинулся поднимать, мол, не хорошо так с одеждой, но когда Игорь приглашающе расставил руки для объятий, такие мысли изчезли без всякого следа.       Дубин юрко прильнул к нему, облегчённо выдохнув. Игорь плотно сомкнул руки на его талии, не давая отодвинуться и на миллиметр. Гром заметил, что он уже не стремится отстраниться на такой "хозяйский" жест. Он тает в его руках и ластится сам.       — Честно-честно. — подтвердил Дима, с удовольствием утыкаясь носом в изгиб его шеи.       Он чутко и мелко дышит, слегка щекоча кожу. Ощущается как нечто интимное, сокровенное. Гром позволяет, что крайне ему не свойственно.       — Я холодный. Так уж не прижимайся, ещё больше заболеешь. — предупредительно заверил Игорь, когда Дима закрыл свои руки в замок у него за спиной, мягко потираясь щекой о ключицу. Дима только угукнул что-то в район кадыка и прижался поближе. Всё-таки, не настолько же Игорь ледяной, чтобы он заработал себе осложнения.       У Грома в груди приятно ломануло. Всё-таки скучал, чертяка, хоть и повел себя не очень здорово.       — Дим, — позвал он опять. Дубин отреагировал, подняв подбородок и заглянув ему прямо в глаза. — ты правда шаверму сам крутить собирался?       В кухне стало ещё тише. Только с улицы был слышен шум машинных колес, голоса пьяных и рэп из окон девяток. Атмосферка так себе, но самодельную, пусть и не доделанную, шаверму это не портило. А так же аппетит майора не перебивало.       — Ну, ты же ее любишь... Вот я и... — Дима не договорил, хотя начал мало по малу уверенно.       Его лицо мягко взяли за подбородок и приблизили к себе. Губы в губы. Дима на секунду забыл как дышать, а открыв глаза и увидев умиротворённое лицо Игоря, с закрытыми глазами и дрожащими ресницами, кажется, и как стоять.       А когда под футболку с Петергофом забрались холодные пальцы, он, вздрогнув, переместил руки на плечи Грому.       В этот вечер у них не будет ничего, кроме мягких поцелуев в шею и губы. Всё-таки Дима болеет, да и самодельная шаверма, пусть и не готовая до конца, не съедена.