happiness abound

      Несмотря на прохладу осени, первый снег выпал только после наступления зимы. Столица, чье золотое сияние растекалось даже на ее сверкающие улицы, была укрыта толстым слоем еще более ярко переливающегося снега. Болезнь, сразившая Гу Юня, тянулась до конца осени. Чан Гэн наказал строгий постельный режим для этого человека, что не понимал, как правильно отдыхать, и проводил с ним столько времени, сколько мог, заботясь до тех минут, пока его не выгоняли во дворец. Выдержав все эти дни, измученный болезнью физически и морально — Чан Гэном, Гу Юнь после полного выздоровления не думал больше ни о чем, как сбежать из поместья. В результате Гу Юнь стал часто выбираться в столицу развеяться. Сначала он ходил один. Столица была тем местом, куда он всегда приезжал, но, кроме дворца, старой башни Циюань и, в редких случаях, горячих источников на севере, Гу Юнь редко бывал где-то еще. Сияющая столица, известность которой простиралась дальше гор и морей, наконец продемонстрировала ему все свои достоинства. Прошло совсем немного времени, и Гу Юнь начал брать с собой людей, даже Орлов, что приходили с докладом во дворец, или военных, приезжавших навестить его на праздники, пока не было никаких неотложных дел. Прежде чем отправиться обратно на границу, они должны были посидеть с ним и поужинать. Если Гу Юнь уходил куда-нибудь с Шэнь И, эти двое друзей, близкие словно братья, проводили весь день за разговорами, спорами и подшучиваниями друг над другом. Гу Юнь часто возвращался в очень хорошем настроении. Однако, кто знал, что произошло в тот день, но Гу Юнь вернулся раньше обычного с непроницаемым выражением лица. Он несколько раз обошел поместье, погруженный в свои мысли; вид его был то ли страдальческим, то ли взбешенным. Даже пожилые слуги, медлительные и глуховатые, обратили внимание на это. Они незаметно поглядывали на него, удивленные поведением их Аньдинхоу. Только когда вмешался дядя Ван, Гу Юнь вырвался из своих размышлений. Пугающее выражение тут же исчезло, но он, всё еще рассеянный, смог лишь без особо энтузиазма успокоить: — Ничего страшного. Просто сильно задумался. Таким образом, вопрос был улажен до возвращения Чан Гэна.

***

      По мере того, как становилось холоднее, всегда добросовестный Чан Гэн всё больше времени проводил в постели. Переплетая их ноги, он притягивал Гу Юня вплотную к себе, как будто никогда не хотел расставаться. Гу Юнь, полусонный, приобнимал Чан Гэна и прижимал свои холодные пальцы к его теплым ступням, чтобы погреться. — Я могу отречься от трона, — внезапно прошептал Чан Гэн, охваченный фантазией о том, как он мог бы всю зиму, согретый теплом их тел, лежать в этой кровати, никогда не отпуская Гу Юня, никогда не уезжая. — Самая сложная часть восстановления страны преодолена. Разрушенные и захваченные города перестраиваются, к людям возвращаются силы, после разгрома восемнадцати племен цзылюцзинь какое-то время будет оставаться незначительной проблемой… Гу Юнь хорошо понимал его чувства. Лежав вот так и держав Чан Гэна в своих объятиях, теплого с головы до пят, даже ему не хотелось вставать, не говоря уже о том, чтобы куда-то отпускать его. — Когда отречешься, давай найдем деревню и спрячемся там, — нежно поцеловав Чан Гэна, мягко произнес он: обычно он говорил так, когда болтал о пустяках. В конце концов всё это было лишь бессмысленными желаниями, на мгновение озвученные сильными чувствами в их сердцах. Они оба понимали, что даже если восстановление после войны шло гладко, Великой Лян всё еще нужен был кто-то, кто направлял бы ее в мирную эпоху процветания. На данный момент Чан Гэн был единственным таким человеком. Снаружи было темно как ночью, солнце еще даже не показалось из-за горизонта. Чан Гэн был полностью проснувшимся, не желая лишь двигаться. Гу Юнь первым очнулся от мечтаний и отстранился, чтобы ленивыми поцелуями вытащить Чан Гэна из постели. С сонными улыбками и тихим смехом они вместе собрались, умылись и помогли друг другу одеться, после чего Гу Юнь потянул Чан Гэна на стул, встав позади, чтобы расчесать ему волосы. Сердце Чан Гэна трепетало при каждом взмахе расчески. — Мастер Ляо Жань пригласил меня в храм, когда я буду свободен, чтобы помолиться за новый год, — заговорил он, чтобы успокоиться. Недавнее воспоминание, которое Гу Юнь затолкнул на задворки сознания, вдруг вспыхнуло с удвоенной силой. Дискомфорт просочился в его сердце, вытесняя теплые, приятные чувства. На мгновение его рука замерла. Обычно Гу Юнь начинал бранить монахов храма Ху Го, в частности, Ляо Жаню доставалась большая часть проклятий. — Что такое? — спросил Чан Гэн, заметив, что Гу Юнь молчит. Когда он продолжил молчать, а его движения полностью остановились, Чан Гэн обернулся и увидел странное выражение на его лице. — Я… — Гу Юнь говорил так, словно эти слова приносили ему мучительную боль. Он сглотнул и продолжил; нежелание слышалось в его тоне, когда он выдавливал из себя каждое слово: — …пойду… с тобой… Чан Гэн был потрясен. Он немедленно поднес руку ко лбу Гу Юня, другой схватив его за запястье. Он не знал, был ли недостаточно опытен, но независимо от того, как он прощупывал пульс Гу Юня, он не мог заметить ничего необычного, и это заставляло его беспокоиться еще больше. У Чан Гэна не оставалось ничего, кроме как спросить его: — Болезнь вернулась? — Я не болен. — Гу Юнь отстранился, выражение его лица сделалось еще ужаснее. — Просто я случайно встретил этого осла Ляо Жаня, когда гулял. Я даже не успел обернуться к нему, как он начал нести всю эту чушь о… — Гу Юнь резко замолчал, поняв, что чуть не раскрыл то, о чем не хотел, чтобы кто-то узнал. Он быстро потребовал: — Почему ты задаешь так много вопросов? Пропустим тот факт, что вопрос был задан только один. Чан Гэн был бессилен, когда Гу Юнь становился таким. Он ловко сменил тему, прежде чем Гу Юнь решил бы уйти разбираться со стаей лысых ослов за то, что посмели устроить неразбериху. — Хорошо, я больше не буду спрашивать. — Он выхватил расческу из чужих рук и сказал: — Повернись, причешу тебя. Гу Юнь напрягся. Он знал, что Чан Гэн всё еще был сбит с толку, храня молчание только ради него. Хотя слова не были произнесены, Гу Юнь чувствовал, как чужие вопросы давили ему на грудь и кололи в сердце, и ему почти захотелось выгнать Чан Гэна. В конце концов после внутренней борьбы он повернулся. Возможно, это было из-за того, что Чан Гэн заметил дискомфорт Гу Юня, но вместо того, чтобы расчесывать волосы, он обнял его. Некоторое время он молчал, по-видимому, о чем-то размышляя. Только после того, как он сделал про себя какие-то выводы, он наконец заговорил на ухо Гу Юня: — Я ходил к мастеру множество раз на протяжении долгих лет, часто оставаясь в храме по несколько дней. Расписание монахов ни для кого не секрет. За исключением пары человек, занимающихся делами снаружи, в определенное время мастер собирает всех на ежедневные учения. Я могу поздороваться с мастером в другой раз. Если хочешь пойти, будем держаться подальше от посторонних глаз, кроме нас двоих, только Будда будет знать. Чан Гэн от природы обладал приятным голосом, слушать его было чрезвычайно легко. В сочетании с его мягкими речами и непоколебимым поведением, если он хотел успокоить кого-то, слушатель не мог не чувствовать, как напряжение рассеивается с каждым новым словом. Всякий раз, когда Чан Гэн разговаривал с Гу Юнем, пока он не начинал раздражаться или сильно волноваться, он часто смягчал свой голос, звуча особенно нежно и любяще. В этот раз эффект был в десять раз сильнее. Чан Гэн точно выявил источник дискомфорта в чужом сердце. Чувство медленно вытекло наружу, оставляя лишь слабое ощущение неудобства. Благодарный, Гу Юнь похлопал Чан Гэна по руке. — Всё нормально. Никуда прокрадываться не надо. Ты будешь со мной, и этих лысых голов в храме Ху Го я не боюсь. Если немного их запугаем, они не посмеют сказать ни слова. Достаточно, если этого фальшивого монаха Ляо Жаня там не будет. Сын Неба и Аньдинхоу. Использовать эти слова, чтобы заставить молчать… Даже богатые и знатные люди были бы напуганы до смерти, как могли бедные монахи храма Ху Го осмелиться заговорить? Если бы это была шутка, Чан Гэн, возможно, рассмеялся бы. К сожалению, Гу Юнь говорил серьезно. — Цзыси, — только беспомощно мог сказать Чан Гэн. — Я шучу лишь наполовину. Одного меня достаточно, чтобы напугать их, Вашему Величеству нет необходимости вмешиваться. Если бы я позволил тебе запугивать монахов, которые могут только читать сутры целыми днями, что люди бы подумали? Гу Юню было всё равно, что о нем думали люди. Во время войны, когда он защищал границы, он пытался быть достаточно вежливым, срываясь только тогда, когда его терпение иссякало. Называли ли его глупым и нетерпеливым или агрессивным и пугающим, наивным дураком или маршалом Гу, похвалы и оскорбления в его адрес не имели большого значения. По правде говоря, самого Чан Гэна тоже не слишком заботило, что про него говорили. Когда он стал Янь-ваном, зарекомендовав себя как опора Великой Лян, и его самого, и его идеи называли по-разному. Это ни в малейшей степени его не беспокоило. Чан Гэн был старательным и проницательным и тщательно контролировал всё и всех. Это было не только ради страны и ее народа, но и ради Гу Юня, чтобы после всех этих лет он наконец мог спокойно выдохнуть. Чан Гэн не пытался обманывать себя: если бы что-нибудь случилось, Гу Юнь не остался бы в стороне, чтобы помочь ему. — Запугивать монахов нет нужды. Мы ни с кем не встретимся, — резонно заметил Чан Гэн. — Тц, — состроил гримасу Гу Юнь, который только и хотел что повода для драки. Волна нежности отогнала вопросы Чан Гэна. Причина внезапного странного поведения Гу Юня больше не казалась такой важной, было достаточно просто видеть его здоровым и желающим затевать взбучки с другими. Не было необходимости чрезмерно беспокоиться, Чан Гэн готов был сопровождать его всю дорогу до храма. Напряжение несколько спало. Успокоив себя, он отложил в сторону гору вопросов и мыслей и взялся за расческу для волос, в это тихое утро полностью погрузившись в дело. — Я планировал пойти сегодня, — подал он голос через некоторое время. — Тебя устроит? Гу Юнь был не из тех, кто оттягивал неизбежное. Чем быстрее, тем лучше. — Хорошо, — с готовностью согласился он. — Как освободишься, тогда пойдем. Чан Гэн одобрительно угукнул. Волосы Гу Юня были очень приятными на ощупь, даже после битвы их было не слишком сложно привести в порядок, а после пробуждения тем более: они были слегка растрепанными, степень зависела лишь от того, как была проведена ночь. Вскоре Чан Гэн закончил. Он отложил расческу в сторону, легко провел пальцами по волосам Гу Юня, меж тем приподнимая прядь, и прижался к ней губами, прикрыв глаза. — Доброе утро, Цзыси. — Что это такое? — Гу Юнь рассмеялся, отклонившись назад, чтобы притянуть Чан Гэна к себе. — Хочешь пожелать мне доброго утра, сделай это должным образом. — Разве не только вчера ты перелез через стену поместья, пытаясь пробраться внутрь? — спокойно-равнодушным тоном обвинил Чан Гэн, повернувшись к нему лицом. — Ругать других за надлежащее пове- Гу Юнь внезапно потянул его вниз. Обвинение было прервано его губами. Чан Гэн не успел среагировать, и его удивлением воспользовались, чтобы углубить поцелуй. Кто знал, как долго они целовались. К тому времени, как Чан Гэн наконец обрел способность говорить, Гу Юнь уже отстранился, с улыбкой пробормотав: — Просто так. — Не понимаю, — уставился на него в ответ Чан Гэн. — Что именно? — Всё, — ответил он. Чан Гэн провел большим пальцем по линии подбородка Гу Юня и снова наклонился, чтобы капризно спросить: — Можешь показать еще раз? Он нетерпеливо приблизился. — Отойди! — со смехом увернулся от него Гу Юнь. Несмотря на это, Гу Юнь не отошел слишком далеко. Чан Гэн схватил его за плечо и медленно опрокинул его на спину, серьезно объясняя: — Ты только-только показал мне. Цзыси, даже не дал мне шанса применить новые знания на практике. Чан Гэн действительно не понял. Толкнув Гу Юня вниз… Как там он показывал? Гу Юнь собирался перевернуть их в отместку. Неожиданно Чан Гэн перехватил его руку и, переплетя их пальцы, прижал ее обратно. Он склонился над Гу Юнем. Тот посмотрел на него, отмечая, какими яркими были глаза Чан Гэна в свете рассвета, невероятно теплыми. Гу Юнь не мог бороться с этим взглядом. Он неподвижно лежал под Чан Гэном, когда тот поцеловал его сначала в лоб, затем в переносицу. — Ваше Величество, вы опоздаете. Их губы соприкоснулись. Чан Гэн тихо рассмеялся, пробормотав в ответ: — Совсем чуть-чуть. Затем Чан Гэн опустился ниже, тщательно и должным образом «пожелав ему доброе утро».

***

      Пока Чан Гэн отъехал, Гу Юнь не мог ни на что отвлечься. Он провел всё время, расхаживая по поместью. То бормоча проклятия, то замолкая, он остановился только тогда, когда ему сообщили о возвращении Чан Гэна. Он стиснул зубы и забрался к нему в повозку, разрываясь между чувством неловкости и гневом. Когда они добрались до храма Ху Го, было всё еще светло. Снег беспрестанно шел, усиливаясь и усиливаясь. Всю дорогу Гу Юнь держал зонтик, отказываясь опускать, как бы Чан Гэн ни пытался его убедить. На лице его читалось явное недовольство. Чан Гэн наполовину был уверен, что Гу Юнь может использовать зонт как оружие против бедных монахов. Казалось, если бы что-то вдруг произошло, Гу Юнь проявил бы инициативу и насильно выбил бы воспоминания из их головы. К счастью, вокруг никого не было. Ради Гу Юня и в качестве дополнительной меры предосторожности Чан Гэн выбрал более тихий маршрут к главному храму. Идти было недалеко. Они вдвоем проскользнули внутрь, как пара воров: не издавая ни единого звука, один тащил другого за собой. Чан Гэн молча закрыл дверь и, взяв зонтик Гу Юня, прислонил его к стене рядом со входом. Он знал, что Гу Юнь не захочет оставаться надолго. — Я схожу за благовониями, — произнес он. — Ты… Взять тебе несколько? — Одной палочки достаточно, — ответил ему Гу Юнь. — Если дашь больше, я не смогу дышать. Чан Гэн вернулся совсем быстро. Он протянул Гу Юню благовония, оставив себе три палочки. Ляо Жань регулярно приглашал Чан Гэна поговорить и помолиться. Обычно Гу Юнь не заботился о том, чем занимался в храме Чан Гэн, и желал лишь, чтобы он поскорее вернулся домой. В этот раз, вспомнив слова Ляо Жаня и увидев ароматические палочки в руке Чан Гэна, ему внезапно стало интересно. — О чем будет молиться Его Величество? — спросил он. Чан Гэн зажег благовония. Их запах сдавил легкие Гу Юня. — Все мои молитвы о стране и тебе, — сказал Чан Гэн с улыбкой. — Чтобы страна продолжала процветать, жители Великой Лян молятся за меня в течение всего года, желая мне крепкого здоровья и ясного ума. Нет необходимости молиться за себя… Я пойду первым, хорошо? Гу Юнь наблюдал, как Чан Гэн поклонился и преподнес свои благовония, а затем какое-то время молча стоял. «Что знают все эти люди? За все эти годы я видел всего несколько раз, как ты болел. Хорошее здоровье никогда не было проблемой…» — уставившись на единственную палочку в своей руке, тихо подумал он. Снова и снова запутанные кошмары преследовали Чан Гэна, не давая ему покоя и, казалось, всегда беспокоя его сердце. Мирный сон был роскошью, которую трудно было заполучить, и только иногда, когда Гу Юнь был рядом с ним, Чан Гэн мог забыть про тревожные сновидения. Теперь, когда Кость Нечистоты исчезла, хотя Чан Гэн спал крепко, всё еще случались ночи, когда кошмары не отпускали его. Когда Гу Юнь столкнулся с монахом Ляо Жанем, он вынужден был терпеть всевозможную ерунду. А в конце своей бессвязной речи Ляо Жань нанес прямой удар в его сердце. «За Его Величеством стоит целая страна и молится о его благополучии. Однако, будь то сотня молитв или сто тысяч, хотя их с достатком, все молитвы за Его Величество не могут сравниться с одним искренним пожеланием от любимого человека. Новый год скоро. Маршал, храм Ху Го всегда открыт». Гу Юнь в душе проклял Ляо Жаня: «Научился использовать Чан Гэна против меня. Наверное, я был слишком самоуверен, позволив ему дожить до этого дня». Когда Гу Юнь был на севере, собираясь сравнять с землей восемнадцать племен, он пообещал, что зажжет благовония, если найдется лекарство для Чан Гэна. Всё это время, вплоть до настоящего момента, он забывал об этом. Только постояв в храме, он вспомнил о том обещании, что дал с сердцем, полным надежды. Он зажег палочку, запах сразу же начал душить его. Кашлянув, он поспешил поставить ее и, даже не потрудившись поклониться, решил: «Народ Великой Лян может продолжать молиться за твое здоровье. Вместо этого я прошу у упрямого старика подарить моему Чан Гэну год безмятежных снов. Если меня осмелятся проигнорировать, я вернусь в поисках возмездия». С этими словами Гу Юнь отвернулся. Заметив, что он закончил, Чан Гэн не стал задавать никаких вопросов, несмотря на жгучее любопытство. Он уже помолился и теперь с удивлением наблюдал, как Гу Юнь, зажав нос, быстро пошел прочь. Возможно, Гу Юнь перешел дорогу Будде за эти короткие мгновения, потому что, когда он открыл дверь, Ляо Жань, которого он только что закончил проклинать, стоял с другой стороны. Они оба замерли, а затем Ляо Жань улыбнулся и, прежде чем Гу Юнь смог остановить его, показал: «Маршал, вы все-таки пришли помолиться за Его Величество?» Гу Юнь мрачно подумал: «Этот фальшивый монах, должно быть, устал от жизни». Ляо Жань заметил, как исказилось лицо Гу Юня, но его болтливый рот не осмелился произнести больше ни слова. Он случайно заметил Чан Гэна, стоявшего сразу за спиной великого маршала, и сильный холодок пробежал по его спине, когда он осознал свою ошибку. За все годы знакомства с Его Величеством Ляо Жань нарастил себе две группы мышц после обнаружения того факта, что он начал попадать в неприятности одна за другой. Одна группа мышц не давала улыбке сползти с его лица от испытываемого ужаса. После быстрого «Амитабха» он использовал другую группу, чтобы быстро убежать, прежде чем Гу Юнь решил бы отплатить. Чан Гэн всё видел и теперь стоял ошеломленный. Осторожно он начал: — Причина, по которой ты хотел сегодня сходить- — Ничего не говори больше. — Я думал, ты хотел помолиться за счастье генерала Шэня и барышни Чэнь, — медленно признался он, совсем не слушая Гу Юня. — Цзипин скорее пойдет на поклон к господину Фэнханю. Дать ему механизмов и брони уже более чем достаточно, зачем ему молитвы о счастье? — Гу Юнь был смущен до смерти. Он быстро сменил тему, требовательно спросив: — Разве ты не говорил, что знаешь расписание храма Ху Го? Как мог этот лысый плешивый осел Ляо Жань внезапно пересечься с нами? — Мастер сам решает, сколько будут длиться занятия. Когда он хочет покинуть храм и отправиться в путешествие, он часто… — Чан Гэн замолчал, его взгляд всё еще был потрясенным, но Гу Юнь ясно понял, что он имел в виду. Когда этот фальшивый монах хотел развеяться, он отменял занятия. Гу Юня даже не пробыл в храме так долго, чтобы его палочка благовоний успела догореть, а его уже разоблачили все кто можно: сначала Ляо Жань, а теперь и Чан Гэн. Всю вину он возложил на лысую голову этого старого осла Будды. Только когда он был рядом со всеми этими монахами, неудачи настигали его, а теперь, когда Гу Юнь был в их гнезде, его невезение, казалось, бесконтрольно умножилось. — …Это было ради меня? — тихо спросил Чан Гэн. Гу Юнь до самой смерти мог бы смотреть на врагов сверху вниз, независимо от того, насколько высокими или низкими они были. Только Чан Гэн заставлял этого опытного маршала хотеть бежать, спасая свою жизнь. Снаружи сильно валил снег. Хотя Гу Юнь хотел убежать, он также не хотел оставлять Чан Гэна одного. Он взял оставленный у двери зонтик и молча открыл его, делая вид, что не слышал вопроса, и махнул Чан Гэну, не глядя на него: — Иди сюда. Тысячи эмоций наполнили сердце Чан Гэна, когда он заставил себя выйти из оцепенения и последовал за ним к выходу. Гу Юнь не оглядывался, как бы пристально ни смотрел на него Чан Гэн. В конце концов его взгляд упал на следы, которые они оставили, когда пришли в храм: рядом друг с другом, одна пара следов никогда не отдалялась далеко от другой. Необъяснимое чувство вырвалось из его сердца и застряло в горле. Они прошли всего несколько шагов. Чан Гэн был не в силах больше молчать, и вопрос, который он сдерживал всё это время, поспешно вырвался наружу: — О чем ты молился? — О том, чтобы Ваше Величество приготовил мне вкусную еду на Новый год, — без колебаний ответил Гу Юнь, казалось, предвидя это. — Цзыси, ответь мне честно, — настаивал Чан Гэн. — Если я скажу тебе, то не сбудется, — уклончиво произнес он. Струна в сердце Чан Гэна туго натянулась. Он был почти не в силах вынести происходящее. — Это касается желаний, а не молитв. — Я ни разу в жизни не молился, откуда мне знать разницу? — Гу Юнь не мог долго отказывать Чан Гэну. Видя, что тот не хочет забывать эту ситуацию, он в конце концов смягчился: — Я попросил эту лысую голову кое-что сделать для меня. Не молился, не желал. Только Гу Юнь мог стоять перед Буддой и предъявлять ему требования. Услышав эту часть правды, Чан Гэн замолчал, глядя на него с трепещущим сердцем. Под его пристальным вниманием Гу Юнь поднял не занятую зонтиком руку и с улыбкой начал считать: — Попросил его передать тебе, чтобы в этом году ты приготовил мне большую тарелку лапши, чтобы был немного нежнее в постели- Чан Гэн думал, что наконец-то услышит честный ответ. — Гу Цзыси! — столкнувшись с этой бессмыслицей, воскликнул он. — …и чтобы подарил тебе год безмятежных снов, чтобы Его Величество мог спокойно отдыхать каждую ночь, — рассмеявшись, продолжил Гу Юнь. Чан Гэн уже убедил себя, что не получит прямого ответа. Когда Гу Юнь перевел на него взгляд и произнес эти слова, видя, что он больше не шутит, Чан Гэн почувствовал, как голос внезапно покинул его. Он почти не мог поверить своим ушам. Более двух десятилетий, проведенных с Костью Нечистоты, с детства до зрелого возраста, Чан Гэн редко спал спокойно, не говоря уже о хороших снах. Теперь вместо кошмаров с редкой ночью тихого сна всё было наоборот. Чан Гэн испытывал облегчение только от мыслей, что нечастые кошмары уже гораздо более терпимы. Гу Юнь никогда ничего не упоминал об этом, только был рядом всю ночь или тряс его, чтобы разбудить, когда не получалось успокоить. Оказывается, что это тревожило его настолько, что затаив дыхание он пришел в храм Ху Го. Чан Гэн подумал о том, как Гу Юнь кропотливо собрал все крупицы своей любви, что у него остались, и отдал их все ему. Кто же знал, насколько велики были эти крупицы. С сердцем Гу Юня, что могло вместить горы и моря, каждый раз Чан Гэн осознавал, что эти «крупицы» были не такими маленькими, как он думал. Даже после многих лет самосовершенствования размер сердца Чан Гэна не мог сравниться с сердцем Гу Юня. Столкнувшись с такой искренней любовью, глубокой и необъятной, словно море, легко оказаться удивленным. — Ты… — Чан Гэн потерянно посмотрел на Гу Юня. — Цзыси… Чем дольше безмолвствовал Чан Гэн, тем Гу Юню становилось неуютнее. Сам он не слишком задумывался о том, что делал для собственного спокойствия. Теперь, когда он признался, ему больше не хотелось задерживаться на этой смущающей теме, но как раз в тот момент, когда он собирался сменить тему, Чан Гэн внезапно схватил его за руку. Его Величество, который всегда должен хранить в своем сердце страну, — в этот момент в его взгляде был только Гу Юнь. — Цзыси, можно я тебя поцелую? Гу Юнь удивленно посмотрел на него в ответ. — На самом деле я хотел сказать кое-что еще, но спрашивать о таком здесь… — прежде чем ему успели ответить, признался Чан Гэн. — Мы только что разговаривали… Что вообще привело к этому? — с недоверием сказал Гу Юнь. Когда Чан Гэн не ответил, только молча продолжил смотреть на него, он беспомощно произнес: — Да, хорошо, но не прямо сейчас, мы всё еще… Услышав «да» Гу Юня, Чан Гэн больше не слушал: он поддался вперед и поцеловал его на середине предложения. Сначала он приложил слишком много силы, их зубы стукнулись друг о друга; рот Гу Юня слишком быстро онемел от чужого напора. Через несколько мгновений Чан Гэн пришел в себя, его действия стали намного мягче, и теплое, приятное чувство сменило оцепенение. Однако, независимо от испытываемых чувств, даже если Чан Гэн забыл, то Гу Юнь всё еще осознавал, где они были. — Ваше Величество, как вы думаете, где мы находимся? — тихо спросил он, оттолкнув Чан Гэна свободной рукой. Чан Гэн был невозмутим. — После того, как раскрыл тебя, из страха за их жизни мастер Ляо Жань не позволил бы никому приблизиться, пока ты всё еще здесь. Тебе не нужно беспокоиться, никто не увидит. Цзыси, можно поцеловать тебя еще раз? Чан Гэн провел в храме множество часов, его не беспокоила та гнетущая атмосфера, которая, казалось, сжимала легкие Гу Юня. Даже если бы это было ради поцелуя с Чан Гэном, он действительно не хотел больше здесь задерживаться. — …Нет. Как только вернемся домой, можем делать всё, что захотим. Что интересного в том, чтобы делать всё это здесь? Один только вид храма уже портит настроение. Чан Гэн нисколько не возражал. С мягким смехом и улыбкой, удивившими Гу Юня, он обнял его за талию и наклонился, чтобы прижаться лбом к его. — Хорошо. Тогда давай пойдем домой, Цзыси, — закрыв глаза и выглядя особенно довольным, пробормотал Чан Гэн. Даже при том, что храм был неизбежным бельмом на глазу, среди холодного ветра и сильного снега, стоя под зонтиком с любимым человеком и слыша его «пойдем домой» после поцелуя, у Гу Юня не было ни единого шанса остаться равнодушным. Он думал, что Чан Гэн попытается уговорить его на что-то выходящее за рамки его воображения, но к подобной нежности Гу Юнь оказался совершенно не готов, на мгновение потеряв способность мыслить. У него пересохло в горле. Гу Юнь мог похоронить бесчисленное количество обид под горами своего сердца и утопить ошибки других в его морях. Только с преданностью и добротой, которые получал, он не знал, что делать, оставляя их на виду, чтобы можно было восторгаться и помнить. Это был просто Чан Гэн. Была ли это преданность или желание, теперь, когда в этом не было необходимости, — он не утруждал себя ограничениями. За последние годы эти чувства поднялись до небес, давя на мягкое сердце Гу Юня и причиняя самую нежную боль. Гу Юнь без колебаний перенес ранения и взрывы, переломы костей и пролитие крови до состояния на волоске от смерти. И только такая боль заставляла его сердце смягчаться от всепоглощающей нежности, с которой он не очень хорошо умел справляться. Немного бессмысленно Гу Юнь подумал: «он не намного выше меня, не то чтобы у него было больше места. Откуда всё это берется?» Пока он был погружен в свои мысли, Чан Гэн уже выпрямился. Только когда он осторожно взял зонтик из его рук, Гу Юнь пришел в себя и потянулся за ним: — Подожди, дай мне… Остальная часть предложения была проглочена, когда он встретился взглядом с Чан Гэном. — Что такое? — Ты… — Гу Юнь был почти не в состоянии контролировать себя. Он прокашлялся. — …Поторопись и убери этот свой пристальный взгляд подальше. Чан Гэн удивился, но затем рассмеялся, послушно пряча нотки глубины и многозначительности в своих глазах. — Как прикажет мой Аньдинхоу. После этого Гу Юнь больше не настаивал. Чан Гэн держал зонтик, пока они шли. Как и предполагалось, они не увидели ни намека на проблеск лысины на всем обратном пути, Гу Юнь даже смог расслабиться и в полной мере насладиться этим редким днем с Чан Гэном. Джентльмен, что держал зонтик над головой Гу Юня, чтобы защитить его от снега, растаял ровно в тот момент, когда они переступили порог, и вместо него возник пылкий возлюбленный. Гу Юнь ранее уже согласился на любую затею Чан Гэна, и с течением дня его сердце постепенно смягчалось. Пока его тянули и подталкивали вперед, он просунул пальцы под одежду Чан Гэна, почувствовав, как тот вздрогнул от прикосновения, и издал смешок, когда Чан Гэн прикусил его губы. — Чан Гэн, — пробормотал Гу Юнь, опустив ладони на его спину и впитывая тепло разгоряченной кожи. — Мне холодно. Даже неконтролируемое желание не могло полностью затмить простое и искреннее сердце Чан Гэна. Услышав это, он отстранился после нескольких сладких, долгих поцелуев, чтобы разжечь жаровню. Волна тепла прокатилась по комнате, прогоняя холод в самые темные углы, и Чан Гэн, повернувшись обратно к Гу Юню, подвел его к кровати. Он взял Гу Юня за руку, в которой всё еще оставалось немного тепла его собственного тела, и, сокращая между ними расстояние, спросил: — А сейчас? Гу Юнь обнял его и лениво солгал: — Холодно. — Тогда… — Одной рукой он развязал одежды на Гу Юне. — Давай согреем тебя таким образом, ифу. Хорошо? Каждый слой одеяний был снят и отложен в сторону. Под внимательным взглядом и прикосновениями Гу Юнь больше не мог даже думать о том, чтобы солгать, жарко ему или холодно. Он не знал, что сегодня нашло на Чан Гэна, но порывистость, которую он обычно не мог сдержать, внезапно не ощущалась: вместо нее было твердое, безграничное терпение. Он сводил Гу Юня с ума преднамеренными прикосновениями, только разжигая его желания и не давая возможности выплеснуть их. Когда Чан Гэн медленно вошел в него, безо всякой спешки прижимаясь глубже и сильнее, осыпая поцелуями и смывая боль от шрамов нежными любовными прикосновениями, Гу Юнь крепко прижался к нему, дрожа всем телом. Ему вдруг отчаянно не хотелось отпускать Чан Гэна. Руки Гу Юня запутались в его волосах. Обуреваемый чувствами, он притянул Чан Гэна к себе и глубоко поцеловал; размягченное сердце в его груди угрожало совсем разорваться на части, когда он открыл глаза и обнаружил, что Чан Гэн всё это время смотрел на него. Пойманный с поличным, Чан Гэн улыбнулся ему, затем наклонился и коснулся его рукой внизу, крепко обхватывая. Все слова, что вертелись на языке Гу Юня, оказались быстро забыты. Струна его сердца уже была туго натянута, едва выдерживая тяжесть растущего удовольствия Гу Юня. От прикосновения Чан Гэна она быстро лопнула. Чан Гэн тоже не стал временить, обнимая Гу Юня, пока тот переводил дыхание. Гу Юнь был слишком уставшим, чтобы встать с кровати, но даже если бы не был, Чан Гэн всё равно не позволил бы ему подняться. Казалось, он наслаждался минутами после так же сильно, как и самим процессом, после чего всё же отстранялся и приводил их обоих в порядок. Закончив, он снова падал в постель рядом с Гу Юнем. Его волосы были в беспорядке. Вид Чан Гэна вызвал у Гу Юня легкое смущение, и он, бормоча тихие похвалы и нежности ему на ухо, приказал своим рукам двигаться, осторожно проводя по прядям пальцами. Чан Гэн сонно реагировал, говоря то «Цзыси», то «ифу», но не более того. Его пальцы гладили спину и талию Гу Юня, но не с лечебными целями, а из-за подсознательного желания просто касаться того, кого он любил. Было немного щекотно. Когда Гу Юнь больше не мог это терпеть, рассмеявшись, он оттолкнул руку; Чан Гэн вырвался из полудремы и, улыбаясь, склонился, чтобы испить смех с его губ. В жаровне потрескивали угли. Вся столица была укрыта снегом, по улицам гулял пронизывающий ветер, но здесь, в этих четырех стенах, для прижатых друг к другу, разомлевших и переполненных взаимными чувствами, зима была далеким сном, что никак не мог до них дотянуться.