14. Die a hero or live long enough to become a villain.

      Вокруг абсолютное Ничто. Мрак верной псиной обнюхивает каждый уголок в поисках бьющегося сердца и вгрызается во все живое и светлое, посмевшее остаться в царстве одиночества и темноты. Посмевшее прожить так долго, не давая поглотить себя целиком. И так ничтожно мало таких мест, что никто, кто раньше был здесь, так и не нашел ни одного костра, чтобы погреться, ни одного дома, чтобы пережить вечный, безжалостный холод Ничто.       Однако Айвори действительно сомневается, был ли кто-то здесь раньше.       У нее нет друзей — ни сейчас, ни раньше. Только извечные преследователи, не смыкающие глаз враги и иногда, если очень повезет, временные союзники, но никогда не было человека, который всегда был бы рядом ради нее. И это справедливо! В конце концов, она сама никогда не была верным союзником — в этом мире доверие является самым дорогим и ценным из всех валют и раздавать его кому попало было не просто глупо, нет. Это было смертельно.       Итак.       Сейчас Айвори стоит посреди темнеющего Ничего. Стоит, надев белую керамическую маску с кривыми вырезами для глаз и свой классический костюм, скрывающий все ее тело. На спине мерно тикают часы, отсчитывая бесполезные в пустой бесконечости секунды. Ха! Даже если бы они были полезны, сейчас ей все равно не для кого бежать и не к кому возвращаться.       Прямо перед девушкой лежат серые и желтые пушистые перья, робко подрагивающие от невидимых касаний темноты как промерзший до костей сирота. И Айвори… Айвори не знает, что ей делать. Она не прикасается к остаткам любимого питомца — каждый раз, когда ладони тянутся почувствовать щекотливые ворсинки перьев, в груди что-то сильно сжимается, лишая легкие кислорода, отбирая возможность вдохнуть мертвого, но нужного воздуха.       Биение сердца в какой-то момент перекрывает тиканье часов. Мерное «бум-бум-бум-бум» отбивает мрачный марш в чужих ушах. Мрачный, но торжественный. Осознание этого вызывает у Айвори легкий всплеск ненависти — ненависти к Пампкину, который притворился её другом, её наставником, только чтобы бросить гнить в Бездну и лишить единственного, что было дорого ее сердцу; ненависти к Сину, раз за разом выполняющего поручения предателя; ко всем тем, кто пытался заковать ее в цепи и связать крылья — каждый из этих людей снова и снова вызывает у девушки кристально чистую в своей искренности ненависть, что с каждым мгновением разрастается в огненный смерч решимости и готовности сделать все, чтобы отомстить за Ширатори и сделать им еще больнее, чем они сделали ей.       Айвори поднимает голову. В розовых глазах, мелькающих за расщелинами маски, пусто и холодно. Непривычно холодно.       Раньше в её глазах что-то было: сосредоточенный ли блеск, когда нужно выверенными, натренированными движениями допрыгнуть до спасительного выступа; уверенное высокомерие ли, когда наивные смотрители вели ее по коридорам тюрьмы, убежденные, что теперь-то она точно не сбежит; даже по-домашнему теплое счастье застенчиво сияло из-под перламутровых ресниц, когда Ширатори, вспорхнув с насеста, садился подруге на колено и смешно игрался с застежками на ее пиджаке.       Но никогда раньше они не были настолько мертвы.       Она встает с земли, не оставляя ни единого следа после себя. Айвори смотрит на перья не отрываясь и ей хочется потянуться вперед и собрать их в ладони, бережно прижать к груди и заплакать. Ей хочется упасть на колени снова, прижаться лбом к тому, что когда-то было близко, и скорбеть, скорбеть, скорбеть. Пока снова разбитое сердце не превратится в стекляную крошку, пока боль от потери, горьким, колючим комом вставшая в трахеи, не задушит в ней всё желание хоть какого-то тепла.       Но она разворачивается. Она давит в себе отчаянно тянущегося к прошлому человека, она душит его, как душила когда-то вопросы о своих тюремных заключениях. Она убивает его, холодным, расчетливым взглядом вонзая ему в глотку алмазный клинок, только чтобы тот замолчал и прекратил умолять и просить, чтобы он просто забыл.       Айвори уходит на поиски выхода, ни разу не обернувшись назад.

***

      Это ее собственный разум — так сказал Пампкин, прежде чем сердце Айвори сделало кульбит, а ноги не потеряли почву под собой.       Но она знает, что это ложь. В её разуме нет места когда-то уютной и невероятно домашней хижине, как нет там места и одиноким камням и почерневшим от пламени доскам — ведь все это просто прошлое, а ей сейчас не до него. Айвори совершенно некогда думать и вникать в собственные эмоции, ей некогда оплакивать потерянный покой.       Конечно, именно поэтому она, постояв пару мгновений перед жалким и лживым памятником своим ошибкам, двигается дальше, вновь и вновь заглушая болезненные мольбы тоскующего в глубине души человека.

***

      Селло проводит рукой по острым жемчужным концам призмаринового трезубца. Тот изящно завивается в рукоятке, прохладным камнем лаская подушечки пальцев. В ржавом свете густой лавы, стекающей по стене, белые наконечники приобретают угрожающе-смертельный оттенок, напоминая чем-то кровь. Айвори даже может себе это представить во всех красках: красная, свежая-свежая капля стекает по жемчужной поверхности, сверкает наравне с ней и походя на отполированный мрамор.       И это даже лучше, чем великие картины выдающихся художников. Красные струйки, точно очерчивающие путь вен и сосудов в человеческом теле, разветвляются маленькими речушками, стекают по рукоятке, обвивают ее на менеру плюща и касаются дрожащих ладоней, а в полумраке кирпичной постройки все, даже лихорадочный блеск взгляда начинает походить на странный ритуал, где только один священник и он же — жертва на алом алтаре.       Она выберется.

***

      Часы на спине не спасают — их тиканье только больше раздражает усталый и задерганный разум Айвори — она не спит и не ест, здесь ей это не нужно, и все время уходит только на осиный рой мыслей, не покидающих ее разум ни на шаг. Безобидные размышления и попытки отвлечься спустя всего пару месяцев сменяются насмешливыми наставлениями, угрозами и смехом. Все чаще и чаще мелькает заевшая и прогоревшая пленка — сладко-конфетный хруст снега, предновогодняя ночь и украшенное огоньками окно; горячая керамика в руках с ароматным напитком внутри, отражающим в себе теплый домашний свет и мордашку любопытного серо-желтого попугайчика; смущенный смех и аккуратный шелест страниц, почти настолько же тихий, насколько бесшумно дыхание здрамавшей рядом с книгой девушки — ее лицо расслаблено, а губы время от времени трогает мягкая улыбка.       Все это старое и сгоревшее, но такое реальное, что сердце щемит, болезненно разрывая нежную плоть и терзая, терзая, терзая. Терзая щебетом, эхом отзывающимся в ушах, терзая стуком деревянной миски о стол, трепетным ароматом свежезаваренного шоколада, любовным касанием морозного воздуха и щекотанием прядок, упавших на лоб.       Она не может избавиться от этого, она не может заставить картины сменять друг друга. Ей больно, ей обидно. За себя, за Ширатори, за уютное спокойствие, за Мэш, за те годы одиночества и жизни в бегах.       Она идет и совершенно не знает куда. Ноги сами несут ее вперед, не ища ничего и ничего не дожидаясь.       Может, она действительно не сможет отсюда сбежать.

***

      Айвори срывает со спины свои часы и давит их каблуком сапога, вкладывая в это всё, что копилось все эти дни в ее теле, нажимая до тех пор, пока не слышит блаженный стеклянный хруст, после которого искаженное агонией лицо девушки расслабляется — робко, неохотно, но зубы уже не скрипят друг о друга от напряжения, а брови не сводятся к переносице в яростном жесте.       Девушка рвано выдыхает и медленно, не совсем доверяя себе, убирает ногу с часов. Они все еще идут, разбитые, защищающее стрелки стекло практически осыпалось, коснись только, и все упадет, — но они все ещё идут.       И у Айвори впервые за несколько недель появлется надежда.

***

      Она смотрит на всех людей, который показывает ей Син, всматривается в каждую их черту, в каждую линию, ведущую к скулам. Она запоминает цвет глаз и густоту ресниц, их улыбки и речь гравировкой выжигаются на подкорке сознания девушки, создавая причудливый узор в поломанном разуме.       Хотя сама Айвори считает, что ее разум чист, как никогда раньше не был. — Это все те, кто готовы выйти и остановить тебя, — говорит ей Син, его маска панды теперь кажется издевкой, насмешкой над чужим заключением. В отличие от Айвори, шатен способен свободно передвигаться и жить, он может не скрывать свое лицо — не за ним ведь ведется постоянная слежка, не для него ведь строятся все эти тюрьмы. Не его пытаются заковать в цепи и обрубить его крылья. — Они подвергают свои жизни опасности ради блага этого мира. А ты до сих пор настолько упёртый, что все время отворачиваешься.       Айвори сжимает зубы, но за маской этого не видно — и слава богам. Она не может позволить себе такую роскошь, как проявление эмоций перед лицом врага. Даже если он — просто картинка из его собственного разума. Девушка не двигается — слишком велик риск хрупкому притворству соскользнуть с лица и открыть ее настоящие мысли, настоящие эмоции и страхи. Даже в своем собственном разуме она не может себе этого позволить.       Каким нужно быть глупцом, чтобы думать, что ты можешь обмануть свое сознание. — Ты можешь выбраться из этого… места, — тихо говорит ей Син, и она сжимает зубы, только чтобы не думать о том, насколько привлекательны сейчас будут слова ее заклятого врага, — Если ты просто признаешь поражение, — злость застилает взгляд Айвори, в глотке пульсируют язвительные смешки и словечки, которые так и хочется выплюнуть в чужое лицо, накричать и, желательно, убить. Самым болезненным способом, который она может придумать.       Но этот Син все равно не реален, так какая разница? — …И добровольно пройдешь в объятья пленения, — фальшиво-сочувственно завершает парень и делает несколько шагов вперед, ободряюще выставляя руки в предложении принять судьбу. Его тон пропитан лживым сожалением до нитки, и Айвори не может сдержать брезгливого фырканья и поднимающейся в желудке тошноты, — Навсегда.       Айвори опускает голову и действительно думает над предложением врага. Ей мерзко от самой себя, ей противно от самой мысли просто сдаться и перестать бороться за свою свободу, за возможность парить в бесконечном синеющем небе и бежать по покрытой по-утренне серебристой траве.       Из-за безмерного Ничто вокруг нее, Айвори даже не сразу понимает, что в глазах собрались слезы-росинки, а все тело застыло, сдерживая рвущиеся наружу предательские капли. — Слушай, мы не монстры, Мит, — старое, ненавистное имя, по-дружески сокращенное, режет слух хуже всякого меча, который ей доводилось испытать на своей коже. Девушка сжимает кулаки до такой степени, что трезубец в ее руках жалобно трещит, умоляя умерить свой пыл, — Мы не пытались убить тебя, хотя это самое лучшее решение для всех нас. Все не обязательно должно закончиться пытками! — как будто сообщая прекрасную новость, — судя по чуть изменившемуся тону Сина, — уверяет парнишка, чуть разводя руками в сторону и скромно улыбаясь, — Тебя будут хорошо кормить и о тебе будут заботиться, а я всегда буду рядом, чтобы составить тебе компанию. Я обещаю, — Айвори криво улыбается, позволяя наконец остаткам слез стечь по щекам, да там и остаться, не покидая пределов маски — так никто, даже продукт его собственного воображения, не узнает, что сейчас у нее на душе.       Ведь она совершенно точно не вспоминает сейчас каждую чертову тюрьму, в которой ее запирали. Тюрьму с мелкой комнаткой, заполненной водой доверху, в которой заключенного постоянно преследовало ощущение, что вот-вот, и он захлебнется, в которой не было места посетителям или хоть чему-нибудь, что скрасило бы скуку. Тюрьму с платформой в три метра шириной и температурой окружающей лавы доводящей до болезненных ожогов и волдырей на человеческой коже. Тюрьму с водой до колен и без единого звука, кроме капающего обсидиана, медленно сводящего тебя с ума своей однообразностью, методичностью и одиночеством.       Они знают, что она не глупа. Так почему, — Айвори поднимает голову, — почему Син думает, что она на это поведется? — Значит, ты всё же настоящий, — выплевывает она, вкладывая в слова всю пылающую пламенем ярость и оставшийся от сожженой ею горечи пепел. — Д-да, — неохотно признает Свен, и Айвори смотрит на трезубец в своих руках. Он дрожит, — Пампкин нашел способ засылать людей в чужое сознание. Это… Это довольно тяжело объяснить, — парень неловко потирает затылок, и, наверное, будь они друзьями и общайся на какие-нибудь отвлеченные и забавные темы, Айвори бы даже беззлобно посмеялась этой привычке.       Но они не друзья.       И никогда ими не станут.       Айвори молчит. Она может убить Сина прямо здесь и сейчас, чтобы к Пампкину вернулся только хладный труп одного из самых верных последователей. О, как бы это было прекрасно, не находите? Наконец-то хоть что-то в её жизни будет отомщено! Она никогда не сможет причинить этим существам, — они давно не люди для нее, — столько же боли, сколько они причинили ей, но она может вернуть им хотя бы сотую того, что они заслужили.       Но Селло понимала, что пока что просто не может сделать этого.       Но это только пока.

***

      Айвори делает несколько шагов вперед, абсолютно молча, решительно стучит каблуками по невидимому полу, и Син пятится, а в полной тишине ее разума слышится его напуганный вдох. Это случайно, — правда случайно! — вызывает у девушки такой яркий и счастливый оскал, такое пузырчато-смешливое тепло у сердца, что поначалу ей даже не верится, что это действительно её ощущения. Что ей нравится это.       Что ей нравится чужой страх. — Свен, — мягко, как будто бы нерешительно начинает она, проводя пальцем по рукоятке трезубца и смотря сквозь сверкающие в свете экрана зубцы на свою жертву уже без ухмылки на лице, — когда я выберусь…       Напряженная пауза и сбитое дыхание её загнанной в угол жертвы вызывают совсем детское желание звонко рассмеятся, но она сдерживает это, только что бы очень тихо прошептать, проникая одним-единственным словом прямо в сердце, заставляя его безумно забиться, подобно птичке в запертой клетке. — …Беги.

***

      Син сбежал — сбежал, поджав хвост, как типичный трус. Айвори даже не испытывает к нему больше отвращения, настолько малодушным оказался этот человек. Хотя кто бы мог подумать, да? Ведь только невероятно храбрые и сильные личности убивают невинных питомцев!       Ну, право, хватит. Сейчас перед ней куда более весомая фигура.       Айвори едва сдерживается, чтобы не отвесить язвительный поклон старому «другу».       Он не изменился — да и чего ему меняться, если тело его состоит из дерева и досок, а голова, — тоже, скорее всего, сделанная из дерева, — скрыта нелепой тыквой? Монстр, ходящий среди людей, пытающийся доказать всем, что он творит добро. — Здесь так пусто, — звучит его низкий, глубокий голос, присущий, наверное, действительно только страшным-страшным монстрам из сказок или огромным драконам, но точно не богу? Великой деревянной сущности? Дощечнику? Так его нужно называть? — Разум большинства людей заполнен шумом и беспорядком. Но здесь просто…       Краткая пауза, и пару мгновений не слышно ничьего дыхания. Все вокруг как будто враз погибло, увянув под мрачной атмосферой. — …Глухо.       Айвори все еще молчит. За маской этого, конечно, никто не видит — но на ее губах играет мечтательная улыбка, а прикрытые глаза бродят по тыквенной голове Пампкина, рассматрвиая каждый изгиб искусственной маски, каждый маленький порез. — Ты думал над нашим предложением? — Наконец переходит к делу вторженец, но даже сейчас Айвори не спешит отвечать, совершенно невинно играясь со своим верным и единственным оружием — трезубцем.       В голове существа напротив в конце концов начинает звучать нервозность и, о, это исцеляющей мазью лечит каждую трещину в израненом сердце девушки, затягивает их и бережно обрабатывает, ласково, почти по-матерински обматывая порезы свежими бинтами. Страх. — Скажи что-нибудь!

***

      Айвори входит по пояс в воду, понимая, что ей придется окунуться в омут с головой, чтобы сбежать хотя бы от своих мыслей.       Это почти сломило ее. Она никогда не признается в этом никому, кроме себя, но лежащие в оставшемся от Пампкина сундуке перья — перья, которые она бросила в самом начале своего пути, — ударили по ней сильнее, чем любое из мест, оставшихся в ее разуме.       Это было отвратительно.       Как будто он знал, — а теперь, горько смеясь и смотря на мирную водную гладь, Айвори поняла, что он действительно мог все это время знать, — что, возьми она тогда эти перья с собой, дотянись тогда ее слабая сторона до старых воспоминаний, она бы сломалась и сдалась в самом начале.       Как отвратительно, как грязно она теперь ощущала себя.       Возможно поэтому она шагнула в ледяное озеро, отдаваясь отрезвляющей воде и опускаясь на дно.

***

      Одиннадцать месяцев. Айвори здесь уже одиннадцать месяцев.       Кажется, что ей пора сдаться. Что все бесполезно.       Но она не из таких.       Она ждет.

***

      Селло смотрит на маленькое отверстие с таким ярким-ярким небом вдалеке, что захватывает дух. Как давно девушка не видела неба? Не вдыхала свободу полной грудью, смеясь ото всей души и дрожа от пробирающего каждую клеточку тела счастья?       Ах да. Одиннадцать месяцев.       Она все ещё ждет.       И голоса людей из-за той стороны намекают на то, что совсем скоро её терпение будет вознаграждено.

***

      Новичок-охранник, смотрящий за её телом-статуей, заснул, и Айвори, неверяще выдыхая, подается вперед.       «Вот оно!»       Сейчас или никогда.       Айвори достает из инвентаря оставленный Пампкином сундук и хрипло смеется — ее голос давно отвык от разговоров с людьми. Да и вообще с кем-либо. Девушка предвкушающе улыбается, её глаза горят нетерпением и уверенностью, а сердце бьётся в сладком ожидании. Селло быстро, не теряя ни секунды подходит к месту, которое уже давно присмотрела для решающего шага своего побега.       Пампкин зря думал, что у него есть сила в этом месте. Самонадеянный глупец. Неужели ему в голову пришла столь нелепая в своей сущности мысль, что Айвори не сможет управиться с собственным разумом?       Она ставит сундук поверх, и разум разделяется, взрываясь цветом и шумом, а её смех морозной дымкой растворяется в окружающем хаосе.

***

      И вот, она стоит здесь. В этом коридоре, прямо перед стеклянной капсулой, где все это время держали ее полуокаменелое тело. Ладони тяжело опираются на меч, клинок упирается в каменный пол. Её броня со вмятинами, руки в рваных ранах, дыхание страшно сбито, и Айвори почти задыхается из-за чертовой маски, но…       Но она их убила. Охранники, стремившиеся уничтожить ее во что бы то ни стало, мертвы.       Это всего-лишь необходимость, мысленно передразнивает девушка Пампкина, вспоминая, что именно этими словами он объяснил совершенно необязательное убийство ее маленького пернатого друга. На лице расплывается улыбка. Она правда не собиралась устраивать геноцид или, не знаю, захватывать мир! Какая разница, что говорится в этом чертовом пророчестве? Она не собиралась этого делать, но, девушка полагает, ее решили просто заставить.       Можно ли осуждать такие действия, когда единственный ее грех — это желание жить свободно?

***

      Дождь.       О Господи.       Дождь.       У Айвори нет времени, — правда, совсем нет, — но она не может удержаться от того, чтобы снять маску с броней и позволить холодным, свежим, настоящим каплям стекать по ее бледной от природы коже, капать на белоснежные ресницы и стекать к чуть заостренным ушам, смывать чужую кровь с лезвия меча. Чувствовать, как волосы, больше не стягиваемые зачарованной маской, ниспадают на плечи, а крылья раскрываются во всю ширину, позволяя ветру играться с перьями на них.       Легкий бриз ветерка треплет ее пряди, развевает ненавистный пиджак, и в какой-то момент ей становится так невообразимо хорошо, что она чувствует себя почти самой счастливой на свете.       И, конечно, свободной.