Под душем

Громкая музыка – враг Чуи при состоянии — как уже кажется — врождённой усталости. Его тело сейчас неуправляемо, и конечности вот-вот потеряют форму, если не ляжет в постель, а голова гудит, брови хмурятся от любого постороннего шума. Наверное, он чересчур громко хлопает дверью, но и это не помогает, приход в квартиру остался неуслышанным. Каждый шаг по пути в ванную комнату сопровождается тихим вздохом, нервные клетки ощутимо умирают. Что он забыл на работе, не приносящей ни удовольствия, ни желания вставать по утрам? Прибыль – это восхитительно, конечно, но не таким усердием. Оказывается, довольно трудно, даже будучи по всем меркам терпеливым, выносить ежедневную рутину и бумажную волокиту. Жуть. Пора в отпуск, точно. Увиденного в зеркале человека язык не поворачивается назвать здоровым. Таких крупных синяков под глазами не видал со студенческих времён, а бледная кожа сливается с чистой плиткой позади. И всей "красоте" для полноценной картины чего-то не хватает. Например, волосы. Скоро они выпадут, волосинка за волосинкой. Аппетит – и тот пропал, с утра ни крошка не лезет в рот. Накахара попал в цепи взрослой жизни, чертовски изматывающей и серо-печальной. Рассвет на небе с утра пораньше и любимый кофе ассоциируются только с одним – болью от недосыпа, холодным ветром и желанием умереть. — Ты зажигаешь во мне огонь, как на четвёртое июля! О, ну конечно. Сколько уши не затыкай и не убегай от пения Дазая – ничего не поможет. Луч жизни стал невыносимым и страшным кошмаром пятницы. Вроде хочешь прийти и расслабиться, всплакнуть от счастья, мол, выходные, но тут и подумать нереально, что говорить о погружении вглубь эмоций. Ну, зато скучно никогда не бывает. Жаль, что отправить парня подальше нельзя, ненадолго, буквально на пару часов, дабы послушать тишину и дать усталости раствориться в чашке горячего чая. Зрелище не для слабоустойчивых: первое, что видит, выйдя из ванной – пробегающий мимо Осаму, на ходу собирающий копну волос на затылке в еле заметный хвостик. Приход Накахары не смутил и не отвлёк сторонника будоражащего веселья, это и не хорошо и не плохо. Не плохо потому, что не клеятся всем телом и не тащат в постель пообниматься, а не хорошо по простой истине, принятой ещё месяцы назад: энергичный шатен, не слышащий ничего, кроме как звук из колонки – ад. Петь и танцевать под разнообразную попсу станет до тех пор, пока сам не свалится сразу на полу или на кресле, в лучшем случае. С его непоседливостью и жизненными силами до глубокой ночи никак не смириться, пусть и десять лет пройдёт. — Что ж, ты – причина, почему я танцую перед зеркалом и пою— — Осаму, пожалуйста! — выкрикивает с тонкой надеждой на хороший слух парня и расстёгивает пуговицы рубашки. Пальцы путаются. — Выруби это! Чую ожидаемо игнорируют. В знак протеста Дазай мог сделать музыку громче, но он не настолько жесток и спасибо на том. Тогда бы стопроцентно пришлось выкинуть тело в окно вместе с той же колонкой и не пожалеть ни секунды. Ни единой. Кареглазый танцует с удовольствием, это у него в крови. Движения то нелепые, то вполне приемлемые, он крутится на одном месте, одновременно отталкиваясь от пола, чтобы на краткие моменты зависать в воздухе. Покрасневшее лицо и тяжёлое дыхание – показатели, как долго происходит подобное веселье. И Чуя уверен: он пляшет в ритм с возращения домой. Да, работа у него такая же скучная, казалось бы есть смысл и такому человеку просто крайне не терпится выплеснуть накопившиеся чувства особенными методами, но Чуя поражён заранее на последующие годы. Отчего он, ровесник и проводящий фактически аналогичное количество часов в офисе, ощущает себя на несколько веков старше? Будто вмиг развалится от малейшего прикосновения. А у Осаму силы есть и прыгать, и скакать, и смеяться. Неусидчивый, бешеный щенок. — Потанцуй со мной, Чуя! — Издеваешься? — презренно фыркает и закатывает глаза. — Я тут сдохну сейчас, а ты— — И ты знаешь, что должен принадлежать мне, я не собираюсь тебя отпускать! — продолжает подпевать младший. Что остаётся? Терпеть. Факт на то один: отсутствие выбора. Какие же идиотские песни в плейлисте, рыжий не фанат танцевать, тем более под такое. Осаму вновь взмахивает рукой и смеётся на равнодушное выражение лица, а потом хватает за локоть и притягивает к себе, в центр гостиной, где и демонстрирует танцевальные навыки во всей красе. Пусть веселится, сколько влезет, но впутывать Накахару с непослушными ногами после долгой ходьбы – преступление. Не шевелится, упирая ладони в бёдра. Только потягивается разок. Пальцы щёлкают, глаза закрыты, чужое тело отдалось музыке, и футболка задирается от резких движений рук. Оранжевый оттенок вечернего заката растёкся по острым ключицам, открытым благодаря одежде, большей на пару размеров. — С моего лица не сходит улыбка, — тянет голос в момент, когда юноша чуть приобнимает себя, поджав голову к плечам, — и люди спрашивают меня, в чём причина. Ладно, он выглядит счастливым. Чуя долго спорит сам с собой, держится и хмурится так сильно, словно пытается убедить сознание о неприязни к происходящему, но его солнце так чудно улыбается на припеве. Мелодия засела в чужой голове и по губам читается текст, силы петь постепенно заканчиваются. Он сам влюбился в именно такого Дазая, открытого и звонко смеющегося, с розовым оттенком на щеках и лохматыми волосами, имеющими особенность быть запутанными даже при попытке их собрать. Его Дазай превосходит миллионы сияющих звёзд, голос звучит приятнее летнего ручейка в лесу. А ладони тёплые, и ими он накрывает лицо, после чего благополучно целует в приоткрытые губы трижды, глядя в глаза. Старший замирает с глупой ухмылкой от выходки, кончиками пальцев пробегаясь по горячей шее. — Напрыгался? — Ага, — шумно дышит и опять очаровательно хихикает, кладя голову на плечо. — Я приготовил ужин. — Чудесно. Чуе не требуется дополнительное время на размышления, он обнимает любимого так крепко, как может, забывая про работу, усталость и прочие временные трудности. И уличный холод ушёл, туманность мыслей и вовсе растворилась с концами. Каждый раз Осаму найдёт способ напомнить, за что его полюбили. Напомнит без слов. А любоваться янтарными на уходящем солнце глазами – особенная, личная привилегия, запечатанная лишь им.