Оставаться я не хочу, умирать

тебя стоило ненавидеть, но я сам каждый раз возвращался. это была уже не любовь, эта была откровенная зависимость, но менять это никто не осмеливался. мы оба ебаные тру́сы. почему бы просто не разойтись? почему, блять, не покинуть город? почему мы снова здесь, в этом проклятом месте, стоим на балконе общей квартиры, а щека ноет от твоей жесткой пощечины. передаешь мне сигарету и смотришь куда-то вдаль. что нас ждет? да ничего хорошего уж точно. — ты, блять! не беси меня, — курсед зол не на шутку, его пальцы крепко сжимаются в кулаки, а волосы взъерошены, — какого хрена ты творишь? акума отходит на пару шагов назад, скорее из-за осторожности, а не страха получить по ебалу, но тревога все равно где-то внизу живота скручивается в тугую спираль и заставляет гулко сглотнуть. он тоже зол. он, блять, обижен и зол и эти чувства переполняют его как чашу, что аж с краев обильно капает. — что смотришь? — знает, что провокация, знает прекрасно, что получит, но какого хуя должен терпеть, ни один из них не отличался способностью завалиться вовремя. наверное поэтому они и оказались в такой ситуации, — ударишь меня снова, да? это единственное на что ты способен? и получает в тот же момент, когда его берут за грудки и отталкивают с особой злобой. акума зажмуривается, лопатками больно сталкиваясь со стеной и выпуская болезненый вскрик. все его нутро вдруг сжимается до размера кулака, и акума бьет, не оставляя парня напротив без ответа. удар криво приходится на скулу из-за того, что кир успевает среагировать и перехватывает за запястье. — ты, тварь мелкая, когда нибудь успокоишься? — курсед выплевывает это через плотно сжатые зубы, смотря точно в зеленые глаза. кажется, что убийственный яд сочится меж его острых клыков. акума обязательно отравится, акума уже отравлен им. чужая ладонь в татуировках больно сжимает волосы на затылке, заставляя смотреть на себя: — повторяю первый и последний раз для тупых сучек, не хочешь получать — заткнись и не действуй мне на нервы. — пошел нахуй. громкий звук разлетается на темную комнату квартиры. чужая рука отпечатывается на щеке с такой силой, что голова отлетает в сторону мгновенно. из глаз брызгают слезы, а тело бы беспомощно скатилось по стене вниз, если бы не удерживающий его на месте курсед. это унизительно. унизительно проходить это из раза в раз, но продолжать слепо наступать на одни и те же грабли. щека начинает гореть, а запястье ныть от того, как грубо его сжимают: — отпусти. никаких мольб, никаких извинений, никаких примирений, только соленые следы от слез и вино, стекающее с губ кира на чужие. это так интимно и может даже утешающе, что забывается все, кажется, будто не он оставил очередные синяки на болезненно худом теле. — я ненавижу тебя, знаешь? — акума натягивает толстовку, пропитанную чужим одеколоном, телом и теплыми воспоминаниями, которые душу не греют вовсе, скорее раздирают ее своей неповторимостью, — но себя я, сука, ненавижу еще больше. затягивается глубоко, чтобы хоть так заполнить бездну в груди. темное и серое пятно стало его жизнью и из омута этого выход только один — заставить себя хоть что-то чувствовать, пусть даже это будут удары по лицу. для акумы они не хуже поцелуев. чужие цветные пряди колышет ветер, щекотя ссадину на скуле, и сережа, кажется, улыбается впервые за долгое время искренне. думает, что это конечная. это ебаный пиздец.