зависимость.

лан цяньцю – поистине хороший мальчик. эталон правильности, чистоты и благородия. в школе – пятерки. в университете – высший балл. и плевать, что с трудом и сном в аудиториях, пока молодой преподаватель ведёт лекцию по философии. между собой, ему бы следовало меньше пиздеть на отвлечённые темы, но всём плевать. впрочем, не о нём. впрочем, похуй. у цяньцю на чемпионатах – медали. обязательно за первое место. золотые, самой высокой пробы, как и кольца на его перстах, когда в их поместье приём высоких чинов. матом не ругается, не пьёт, не курит. если выдастся случай – только с позволения папеньки и пары его друзей, что так и норовят свести его со своими дочерьми; только сигары, виски тридцати двухлетней давности и нецензурные литературные изыски, которые не встретишь в подворотне. у него лёгкий румянец на щеках при виде дам и слова не связываются меж собой – умилительно. он улыбается в лицо трудностям и мечтает стать, как папа. и ещё немного об италии или франции – отужинать пиццей или круассаном значения не имеет. лан цяньцю – гордость нынешнего поколения и надежда старого. доказательство того, что ещё не всё потеряно, что всё впереди. единственный ребёнок в семье, единственный наследник корпорации. завсегда оберегаемый папенькой и чуть не умерший в плесневелой подворотне в свои двенадцать – отделался двумя царапинами на руке и легким испугом. у него счастье написано на роду и немного – на счёте в банке, не последние все-таки люди. у него ком с недавно съеденным ужином встаёт в глотке, когда сука-судьба даёт ему зависимость. крепче, чем водка. тяжелее, чем дезоморфин. от неё горечь на языке и чувство утраты. от неё слабость в ногах и зуд в клыках – внутренних зверь, подавленный в кайнозойскую эру, вновь вырывается наружу. от неё хочется выть, хочется спать и блевать. подсел крепко. ци жун – то, чего такие хорошие мальчики должны избегать. ци жун – прямое доказательство того, что поколение напрочь потеряно. грубый, грязный и нелицеприятный. у ци жуна колющие остроты на длинном языке, белоснежный космос в ноздрях и кромешная пустота размером с блюдца в драгоценных изумрудных глазах. у ци жуна справка от психиатра годичной давности и интернат за плечами. шрамы на теле от сотни избиений и яркие переплетения голубых вен на запястьях – на локтях гематомы, иссиня-черные. чернее только мешки под его глазами – яркие пятна на бледной коже, подчеркнет подводкой, сотрёт, смажет. он ненужное дополнение жизни, случайный баг – не мешает, только смешно. у него чай крепче петли, что свисает с люстры в гостиной, и горечь ангельской пыли – меж воспаленных дёсен наберётся одна десятая грамма. первые песчинки застряли там, когда с языка слетало первое слово – «мама». сейчас с него слетают только хриплые всхлипы в перемешку с мерзкими ругательствами – вскоре стихнут. по ночам уже не рыдает в подушку – не маленький. по ночам смеётся, царапает стены и бьёт посуду – что угодно, только бы не спать. во сне зло, монстры и образ папаши преследует в голубых холодных коридорах. во сне не больше четырёх в сутки. ци жун не принимает таблеток, что прописал ему мистер доктор: «лечение: медикаменты и физический труд». не принимает и его. себя – только по праздникам, облачившись во что-нибудь поярче и без слов крича «я здесь». у него две любви в жизни – наркота и он сам. одна из них – ложная. он боится замахнувшейся на него руки, но улыбки не теряет. мазохист до крови, до гроба, сдирает себе кожу и питается плотью, но любит понежнее, помягче. у него от того крышу срывает, а цяньцю срывает с его языка самые глубокие стоны и самые сладостные оскорбления. у него глубокий внутренний мир и глубокая глотка – научен сглатывать всё, что похоже на пищу. учился на отвратной еде старшего братца, оттачивал навыки на ноже в его же руках. металл обжигал кровоточащий язык и щекотал натянутые струны нервов – одно изящное движение и оборвутся, оставляя овощ. так хорошо не было потом ни от одних тяжёлых. на них не спастись, не уйти – по ощущениям ноги гниют второй год и трупный запах вокруг. психиатр бы не оценил – он в целом мужчина без чувства юмора. на деле лишь галлюцинации – бэд трип от диэтиламида d-лизергиновой кислоты. на краю лезвия – он, падающий в пропасть. на кончике иглы – ангелы, отплясывающие чечётку. и умереть хочется, как впервые. у них на двоих одна сигарета и одна скрипучая кровать. одни сомнения и один ебаный день. одни усталые диалоги в простынях, перепачканых телесными жидкостями. ци жун на них красивый – уставший, болезненно бледный и худой. выглядит так плохо, что даже хорошо. в купе с серыми стенами и разбитой тарелкой на компьютерном столе – произведение искусства. цяньцю обещает европу, францию, лувр – там ему место, за прозрачным стеклом в главном зале. он, кажется, слепой – не видит, не замечает разложения на молекулы, атомы и частицы в откинутых на пол волосах и учащённом дыхании. ци жуну не до лувра и франции. ци жун за пределами млечного пути. у цяньцю новый рассказ о том, как там, на другой земле, о красавицах дамах и о традициях. у ци жуна – хронический наморк и его обострение. у цяньцю горячая кровь и юношеский усталый румянец на щеках. у ци жуна холодные руки, доброе сердце и бирка на ноге – приговорён к домашнему аресту за хулиганство. у цяньцю два билета на самолёт по случаю освобождения, у ци жуна – криз, расцарапанные в мясо предплечья и переломанный мост. сгоревший тур, гора нейролептиков. в голове непонятные картинки, переодический кашель, всхлипы, стоны. в голове один вопрос – «а когда я умру, ты заплачешь?» – на языке одна грязь. цяньцю, кажется, ломает от недостатка его внимания. авось выйдет оборвать эту, но вырастет тут новая зависимость. цяньцю скитается по особняку и почти воет – месяц всмятку, растекающимися по стене датами. так растекается краска в мастерской, так грозовые облака тянутся по морю, как резина, и пока не лёг на воду огонь, разверзнутся небеса, грянет гром, и воспылают небесные телеса. так, скажем прямо, богиня гроз ступает по небосводу к любви своей – океану. ци жун вновь появляется резко, влетает в его дом – жизнь и сердце – мгновенно. изнывает, трётся мартовским котом, почти ластится. просит прямо здесь, не уходя далеко в этом дворце – и в душе. а цяньцю ведётся – ему крышу туманит сильнее, чем от первых доз, чем от прихода. сильнее, чем петля из гостиной крепко затягивается на шее, давая лишь теперь понять _насколько_ он зависим. он на ошейнике так послушно и так бессовестно. так не слушал ещё никого – ни учителей, ни маменьку с папенькой, ни себя самого. сейчас же внемлет каждому слову, едва приоткрыв уста, и смотрит загнанным зверем на захваченную над ним власть. ци жун вполне справляется сам, стягивая с себя блядски обтягивающие кожаные брюки. у него есть особые планы – станут вместе лечить душевные раны. ци жун – про больницы и ублюдков врачей. про болящие вены и ломку костей. про серый мир и зелёную тоску. про громкие омуты и тихих чертей – бей своих, чтобы чужие боялись – смеётся. и немного про то, как он – невероятно – скучал. цяньцю знает – ложь. и тихо скулит. тише лишь крутятся шестерёнки в голове при виде ци жуна. и он едва ли может знать сколько так ещё будет продолжаться. до его главной любви – себя или наркоты – ему слишком далеко. до своей главной любви ему крайне близко – вынь язык и проведи по солоноватой коже. и это рвет мораль в клочья, заставляет задыхаться от праведного гнева. лан цяньцю – поистине хороший мальчик на поводке у поистине хуевого хозяина. а ци жун знает – никому ты в этом мире нахуй не нужен, кроме свое собаки.