на плаву

все пошло наперекосяк,

небеса хранят нас,

мы потеряли солнце.

***

      после битвы, — резни, хочется ей настойчиво поправить, — в шиганшине на ханджи сваливается несоизмеримая ответственность. в бывшем кабинете эрвина ей до ужаса некомфортно. на том же столе, где теперь ей приходится работать, всё ещё беспорядочно разбросаны бумаги, которые командующий не успел изучить, и стоит кружка с недопитым кофе. ханджи теплит надежду, что эрвин вот-вот ворвётся в кабинет с очередного совещания, улыбнётся ей и сгонит со своего рабочего места, отправляя спать. ханджи в его смерть верить отказывается, хотя и потеряла до этого много боевых товарищей. они, разведчики, вообще на привязанность давно поставили негласное табу.       тогда какого чёрта ей сейчас так удавиться хочется?       ханджи устало откидывается в кресле. под её настроение на улице дождь начинает барабанить траурный марш, — ещё лучше, — даже погода не выдерживает этого хаоса. в штабе легиона разведки тишина давит ей на виски. все (девять выживших человек, чёрт возьми!) скорбят по погибшим. и не слышно больше радостного гула солдатских голосов, а ведь они же, — и погибшие, и едва спасшиеся, — совсем ещё дети. им совсем здесь не место, никогда не было и не будет. в другой вселенной, наверное, такого бы и не допустили никогда, но они застряли там, где выживание зависит от этих ребят; там, где титаны заживо жрут людей; там, где дать слабину равнозначно смерти.       сколько они уже потеряли? а сколько потеряют ещё?       когда всё это кончится?       ребята из бывшего 104-го стараются приободрить её. все они переживают потерю легиона в шиганшине с переменным успехом. её вот, например, мучают кошмары. усталость откликается невыносимой головной болью. работы меньше не становится, а свалить свои новые обязанности на кого-то ещё ханджи не позволяет советь, потому что эрвин доверил всё это именно ей.       стук в дверь заставляет её собрать волю в кулак, а потом входит ривай. ханджи расслабляется интуитивно, потому что перед ним ей не нужно строить железную леди. аккерман в молчании передаёт ей кружку с горячим чаем, и ханджи выдавливает благодарную улыбку, откладывая рабочие дела, — пора. ривай ждёт. когда он приходит, она откладывает все дела, и даже однажды признаётся самой себе, что если потеряет и его тоже, то просто не выдержит.       капитан недовольно цокает, обращая внимание на потрёпанный вид нового командора:       — снова не спала ночью, дурында? тебе ли не знать, что мёртвым это ничем не поможет, зоэ.       раньше бы ханджи долго отпиралась прежде, чем сознаться, а сейчас просто виновато пожимает плечами, — очевидно, он знает об этом давно, ведь их комнаты находятся рядом:       — ты знаешь, что я не могу.       ривай кивает понимающе. конечно, не может, ведь раз за разом видит лица погибших. ханджи знает точно, что он видит их тоже. и именно поэтому чаще всего они оказываются в одном помещении, — её или его, неважно, — в попытках забыться и дать себе слабину. никто из них не признаётся, что это мало чем помогает. ривай всё ещё мысленно считает погибших, а зоэ отчаянно пытается ухватиться за последние, что у неё осталось, — за него.       — пора бы уже привыкнуть, хандж, — аккерман припечатывает резко, отводя взгляд полный идентичного горя.       по риваю так и не скажешь, что совсем недавно он прошёл через настоящий ад. на секунду ханджи думает, что по ней, вероятно, ничего не видно тоже. издержки долгой службы в разведке, чтоб её. наверняка в глазах остальных они кажутся грёбаными бесчувственными роботами-убийцами.       — это моя вина, — произносит аккерман с горечью спустя пару минут гнетущего молчания, — я должен был его остановить. я мог его остановить.       — не неси чушь, ривай, — ханджи прерывает его слова, сгребая разобранные документы в кучу, чтобы бросить их в ящик, — не замечает даже, как называет его по имени, а не привычными кличками, — я была там тоже… и также ничего не смогла сделать. это был его выбор, — в голове у неё крутятся одни проклятья, — как тебе на том свете, эрвин, спокойно? — с которым нам теперь жить.       — вот бы вернуть всё, как было, да, очкастая? — ханджи застывает на месте, едва не расплескав чай, и он замечает, как трусятся её руки.       — да, было бы неплохо, — произносит зоэ срывающимся голосом. ривай хмурится, следуя за ней к выходу из эрвиновского, — теперь её, — кабинета. — жаль, что ничего уже не исправить.       в коридоре их встречает эрен. солдат тут же вытягивается по струнке под взглядом своего командира. ханджи приветственно кивает, выпрямляя сгорбленную спину, и совсем не замечает, как аккерман прикрывает её своей. в руках эрен тащит бутылку чего-то крепкого, наскоро пытаясь спрятать её за спиной.       ривай, заметив это, тут же становится суровее, но зоэ едва заметно одёргивает его, и голос её измученным эхом прокатывается по коридору:       — оставь их, капитан. эти дети могут умереть в любой момент, так пускай, пока ещё живы, хотя бы павших товарищей проводят достойно.       правда горечью оседает у нынешней командующей на языке.       эрена сметает, как ветром.       ривай не узнаёт в шагающей рядом женщине ту самую язву-учёную, что умудрилась затюкать своими бреднями о титанах и его самого, и большую часть разведки. сейчас бы он отдал всё, чтобы она снова болтала без умолку. командор должен подавать пример своим подчинённым, а она сейчас больше похожа на живой труп. ханджи зоэ никогда не показывала свою слабость. ривай впервые видит её уставшей и разбитой настолько, что проще просто броситься в пасть титану.       что будет дальше, если даже её этот мир умудрился сломать?       — хочешь выпить, а, коротышка? — ханджи вновь пытается беззаботно улыбнуться, но ривай практически в ту же секунду раскусывает её фальш. — эрвин, — она на секунду прерывается, — оставил чертовски крепкую настойку. боюсь, одна не осилю.       — алкоголичка, — аккерман больше ничего ей не говорит, ведь зоэ и сама знает ответ. риваю здесь также хреново, как и ей, просто он не умеет этого показывать. да и она тоже, если честно.       ханджи привыкла глотать слёзы и горечь потерь настолько, что даже сейчас разрыдаться не получается, а ведь так хочется. в гнетущем молчании, пожираемые своими мыслями, — каждый вечер, как по кругу, — они приходят к комнате эрвина. ханджи застывает перед дверью, по привычке едва не постучавшись. они стоят там вдвоём, словно перед могилой, так и не осмелившись войти.       — сможем ли мы и дальше жить так? — зоэ устало вздыхает, кидая на него серьёзный взгляд. — никого ведь не останется, и нам за это отвечать. знал бы ты, как я ужасно устала, ривай. я просто не…       — знаю, четырёхглазая, — аккерман обрывает её фразу, поворачивая к себе за плечи, и ханджи верит, ведь кто же ещё её поймёт, если не он. — всё мы выдержим, обещаю.       — эй, солдат, не унывать, — произносит зоэ, вспоминая, что именно эту фразу смит любил употреблять в таких случаях. — это…       — дай угадаю, приказ? — ривай, усмехаясь, сжимает её ладонь в своей.       его обещания ханджи складирует в сердце, но знает точно, что аккерман, сволочь такая, сунется в любую битву. он — войн, он не сможет остаться в стороне.       — не вздумай помирать, придурок, — зоэ упирается лбом ему в затылок, выравнивая дыхание, и привычно сглатывает подступающий к горлу комок истерики.       — да на кого я тебя, бешеную, оставлю? — аккерман усмехается, задавая риторический вопрос в воздух. — кто ж тебя ещё сможет выдержать, женщина, кроме меня.       ривай затем доводит её до комнаты и наблюдает, чтобы она точно легла спать. и, как правило, сам засыпает рядом, побоявшись отчего-то оставлять зоэ одну. ривай цепляется за ханджи в этом кошмаре и, даже если и не спасает, — самому бы из этого болота вынырнуть, — то хотя бы держит на плаву рядом с собой.       так и барахтаются, вместе.