Последнее лето в Елизарове

Матушка огладила на Федоре расшитую золотой нитью тонкую шелковую рубаху канареечного цвета, застегнула любовно золотые пуговички на косом воротнике, поправила золотую же опояску. Окромя рубахи той, да еще легких льняных порток на нем ничего не было — ибо июльская жара равняла боярина и холопа по количеству одежи. В елизаровских полях золотились тяжелые, набухшие колосья пшеницы в ожидании жатвы и небо уже синело не той прозрачной, звенящей весенней лазурью, а насыщенной густой синевой. Это было последнее беспечное лето Федьки в отчем доме. Катерина Михайловна осмотрела его с ног до головы встревоженно, да молвила со вздохом: — Ох, ну в самое пекло надобно ехать! Не дай Бог головку напечет! И личико под солнышко не подставляй, кожа-то нежная у тебя, что лепестки жасминные, белая, в миг сгорит, черен станешь как холоп в поле, — матушка провела пальцами по гладкой Фединой щеке. Катерина Михайловна с трудом и тревогой отпускала от себя сына даже на короткие прогулки по окрестностям. Федькин стремянный Демка переминался около двери с ноги на ногу, ожидая. — Демьян! — тон боярыни сменился с ласкового на строгий, как и всегда, когда она разговаривала с дворней, — смотри у меня! Чтоб Федор Алексеич токмо в теньке сидел! И вернулись чтоб не позднее как к ужину… а ежели Федору Алексеичу жарко станет, то непременно… Договорить она не успела, потому что Федька, утомленный матушкиным кудахтаньем, перебил ее: — Демка! Идем… Катерина Михайловна лишь ахнула да всплеснула руками, а ее своенравного сыночка уже и след простыл. — Вот и выросли наши мальчики, боярыня, — подхватила ее под локоток, утешая, подошедшая Акулина Степановна, приближенная к боярыне холопка, мать Демьяна, — дело-то молодое! Скучно им с нами в тереме сидеть. Хозяйка только тяжело вздохнула. Она совершенно не желала принимать того, что Феденька вырос — в ее глазах он по-прежнему был маленьким мальчиком, которому требовалась ежеминутная забота. Будь ее воля, она бы и вовсе сына от себя не отпускала. Но разве ж его удержишь? *** Мальчики сидели на деревянных, нагретых солнцем мостках на ближайшей к дому речушке. Их кони, Федькин, серый в яблочках, Витязь и Демкин гнедок Орлик, паслись неподалеку, пощипывая сочную зеленую травку. Хорошо было бы съездить к Плещееву озеру — вот там-то целое море воды, берегов не видать! Да скакать было далековато — в одну сторону 40 верст, а ведь еще и обратно надо было ехать. Родители и вовсе запрещали Феденьке уезжать от дома так далеко, но кто же им расскажет? Федька видал: иные парни оставались ночевать прямо там, у озера, на сырой траве, разжигали костры, миловались с девками ночь напролет. Но Федю это не прельщало: во-первых, он считал, что негоже боярину как пес на голой земле валяться, чай не холоп и не беднота. Во-вторых, излишне изнеженный, привыкший каждый вечер ходить в баню, переменять платье, да спать на мягкой перине, тщательно взбитой сильными руками дворовых девок, на шелковых иль тонких льняных чистых простынях, он с брезгливостью смотрел на это. Ну а главное, не явись Федор домой до темноты, Басмановы подняли бы на уши всех до самого Переславля, а то и до Москвы. — Федор Алексеич…— прервал молчание Демка, — Федя…— так он до сих пор называл иногда своего хозяина наедине по старой детской привычке, и Басманов не возражал. Демка вновь замолчал и замялся. Видно было, что он хочет сказать что-то, но не решается. — Ну, чего? — нетерпеливо спросил Федька, болтая босыми ногами в прохладной воде. — Сходи со мной до девок, Федя! Ульяшка там будет, давно не видались с ней! Коль я с тобой буду — мать и слова не скажет, что я мотаюсь где ни попадя. Федька насмешливо посмотрел на него, заправив за ухо спадающую на лоб кудрявую прядь. — А Дунька да Машка сказали: ежели Федора Алексеича приведешь с собой, так пойдем с ней. А нет - и нет. А Ульянка одна ни в жисть не пойдет туда. Я им толкую: ишь, куда вознеслись, дуры, то боярин, а вы кто?! А они хохочут и все тут. Как есть, дурные! Из этой невнятной речи Федька понял мало. Но серые глаза с редкими светлыми ресницами глядели на Федора до того умоляюще и с такой надеждой, что Басманову стало жалко его. Да и делать вечером все равно было нечего, а это было какое-никакое развлечение. — Ладно уж, — протянул Федька, — поехали. Лицо Демки просияло радостью: — Век твоей доброты не забуду, хозяин! — Ну, ну, — ухмыльнулся Федор. *** Излюбленным местом для тайных встреч у девок и парней елизаровских был старый амбар на самой окраине, который только и годился на то, чтоб сено хранить, да всякую рухлядь. Про гулящих девок так и говорили: «Каждый вечер, гляди-ка, к амбару бегает!» или «Такая с первым встречным до амбару пойдет». А ежели видели какую девушку там, так то даже и позорно было и завидные женихи свататься к такой не спешили. Ульяшка ни за какие коврижки бы к амбару не пошла, если б Демьян не позвал, мать с отцом ее в строгости и чистоте держали, как и пятерых ее меньших сестер. Не нравилось матери, что по Демке она вздыхает, толковала дочке: — Не гляди на Демку, не гляди, он отрезанный ломоть ужо! Попортит тебя, обманет, а сам на войну уйдет и поминай как звали! Они с матерью всю жизнь при боярском доме, с господского стола едят, спину в поле не гнут, не чета нам! Демка хоть и холоп, да у самого хозяина молодого в ногах спит, ратному делу обучен, нужна ему больно невеста деревенская! Огорчали Ульяшку речи такие. Знала она, что права матушка, голову покорно опускала, а все Демьян покоя ей не давал и из сердца изгнать его никак не удавалось. Не такой он был, как другие парни, права матушка: ласковый, добрый, рубаха на нем завсегда чистая, волосы что лен, мягкие, в глазах серых — нежность. И ничего такого-этакого, чем стращала мать, не позволял себе, поцеловал разочек токмо. Прятались влюбленные по углам, то под лестницей пирог едят, с поварни Демьяном утянутый, пока Федор Лексеич почивать изволит, то вдвоем, обманув всех, в поле сбегут, да удирают потом с хохотом от грозы налетевшей. И про войну говорил Демка, что мол правда, хозяин на службу отправится скоро и он вместе с ним должон. Не забывать клялся свою зазнобушку. Верила ли ему Ульяна? Бог весть. *** Федька тоже к амбару не хаживал. Знал он, конечно, что девки все до одной в округе по нему сохнут: хозяин молодой, да красив уж больно. Это Федору льстило, а большего и не желалось покамест. Судачили соседи: горделив боярский сынок, на девок местных и не смотрит. А матушка и рада — уж такой лютой ревностью и ненавистью сердце ее пылало при мысли, что женить придется сына да отдать невестке-змеюке мальчика своего ненаглядного. «Мал еще Федюша за девками бегать, — думала она, — вот оно и славно». И правда: все мысли были у Федьки токмо о деле ратном да службе государевой. В этом страсть его была, воеводою хотел стать как батюшка, на коне лихом скакать, саблей врагов сечь, царю служить. Воображал себя героем наипервейшим на Руси. Война кружила голову лучше девки любой, а коли телесных утех желалось, так Демка под рукой был, давно между ними было так заведено, с того самого раза, как в бане* все случилось. Это была их тайна, о которой ни одна душа не знала. Странно и смешно было Федьке видеть Демьяна таким влюбленным в Ульянку свою, рассеянным да мечтательным. Сам Федька чувства такого еще не познал, а потому и понять не мог, как так: не есть, не спать, день и ночь только о зазнобе своей грезить. «Как блаженный, ей-богу», — думал он, — «ни в коем разе я не по кому эдак сохнуть не буду, еще чего!» *** Солнце уже клонилось к закату и окрашивало все вокруг в нежные персиковые и золотистые тона, когда юноши спешились возле амбара. Кругом росла высокая трава, колючки, чуть поодаль начиналась небольшая березовая роща. Сам амбар был некогда обнесен высоким штакетником, который местами прогнил и повалился. На первый взгляд поблизости никого не было, и Федька выразительно поднял брови и взглянул на Демьяна, как бы говоря: «Обманула тебя твоя любушка!» Тут из-за высоких березок, что стояли поодаль, послышался звонкий смех и голоса. Федька увидел мелькнувшую между зелени голубую ткань сарафана, цветные ленты. Демка сразу же метнулся туда, ухватил Ульянку, как лис куропатку, и закружил на руках. Про Федьку он тотчас же забыл и влюбленные скрылись за березами, держась за руки. К самому амбару Ульяна даже и приближаться не хотела и уводила Демку подальше от него. Покинутому верным слугою Федьке тоже не пришлось скучать. Дуняша и Машка, девки смелые, да нагловатые, скромности не ведавшие, налетели на хозяина с хохотом. — Сам боярин пожаловал, ах Федор Лексеич, — заливалась звонким смехом Машка, говоря кокетливо, нараспев, — расскажу кому, не поверят. — А ты не болтай языком попусту, — сверкнул на нее глазами Федька, подумав о том, что ежели те слухи дойдут до матушки, девицам не позавидуешь. — А как не болтать, все ж девки с зависти умрут! — щебетала Дуняшка, — уж как Улита по тебе убивается, хозяин, иссохла вся… да скромна больно, даже глаз боится поднять на тебя. Сияешь, что солнышко! Веселая болтовня да грубая лесть их пришлась Федьке по вкусу, время летело незаметно. Они уселись втроем на низенькую перекошенную лавку, стоявшую тут же, среди густой травы. Дуняшка ловкими пальцами сплела венок из васильков и ромашек и надела Федьке на кудрявую голову, замерев и глядя прямо ему в глаза. Он догадался, чего она от него ждет, и наклонился к ее пунцовым и пухлым губам, впился в них неумелым поцелуем. Кроме какой-то скользкой влажности Федька ничего особенного не почувствовал. — А меня, Федор Лексеич!?— деланно обиделась Машка. Федька потянулся и к ней, но та вскочила: — В амбар пойдем, хозяин… тут боязно, вдруг увидят. Федька не был дурачком и догадывался о том, что сейчас произойдет. Чувствовал он себя так, будто вот-вот впервые попробует диковинную заморскую сласть, которую все нахваливают. Не столько и хочется, сколь любопытно. С того первого раза запомнилось ему мало чего: мягкие, дородные руки Машки, расстегивающие проворно золотые пуговки на вороте рубахи, сладкие горячие губы Дуняши на его губах и все ниже, ниже, жаркий шепот, сбивчивое дыханье и хихиканье, его неумелые действия — видно, девицы догадались, что у боярина все впервой, и Федьке сделалось оттого соромно. Прелый запах старого лежалого сена, которое было очень мягким, не хуже перины. Девки виду не показывали, подсобляли ему во всем, и ни одну он не обидел. А как все кончилось, Федька лишь недоумение испытал. Лежа в сене и дыша тяжело все думал: это вот об этом столько разговоров? Об этом все парни грезят? Заморская сласть оказалась вовсе не такой сладкой и Федька почувствовал какое-то даже легкое разочарование. С другой стороны, может оно и лучше: девки только отвлекут от службы и подвигов во славу государя. Меж тем, девицы помогли Федору одеться, и, выходя из амбара, где было темно и днем, он заметил, что уже опускаются сумерки. Демка в нетерпении стоял у лошади, один, проводив уже Ульянку до дому — ей было велено вернуться до сумерек. — Федор Лексеич! Матушка приказала к ужину быть, а ужо темнеет! — в отличие от хозяина, который стоял со все еще затуманенным взором и в мятой рубахе, он был весьма взволнован. За Федора отвечал он и ежели прогневится Катерина Михайловна — пороть будут его. Вдруг послышался собачий лай, топот копыт и, будто вторя Демке, крики на разные голоса: — Федор Лексеич! Федор Лексеич! Девки тут же нырнули в кусты и след их простыл. — Здеся мы! — заорал в ответ Демка, — Мишка, сюдой! Из-за кустов появились несколько самых крепких и здоровых холопов, которых Катерина Михална послала на поиски сына, запоздавшего к ужину. — Федор Лексеич! — пробасил с укором самый крепкий из них, бугай Мишка, — негоже матушку этак волновать! Ужо с собаками вас ищем, все окрестности обскакали. — Поучи меня еще, пес! — ответил Федька с презрением в голосе, не умея как отец, говорить на равных со всеми, и неизменно задирая нос пред низшими. За то Алексея Данилыча дворня и холопы любили и уважали, а балованного и спесивого сынка его крепко недолюбливали. — И не вздумай болтать, где нашли нас, понял? Федька махом запрыгнул в седло и поскакал в сторону родного терема, оставляя позади свою свиту. *** Матушка и впрямь лежала вся больная, с мокрым полотенцем на голове, а рядом с ней сидели обеспокоенные девки, утешая боярыню на все лады. Заслышав лай и топот копыт, Катерина Михайловна вскочила, подбежала к двери, сыночка задушила в объятиях. Рыдала так горько, будто Федор не к ужину на четверть часа опоздал, а с войны живой вернулся. А Федьке все было странно в этот вечер, и делал он все будто в тумане. И матушкины охи-вздохи и ругань ее на Демку, которого Федька спас от расплаты, запретив пороть. И обычные заботы, которыми его тотчас окружили, разувая, раздевая, расчёсывая кудри, умывая, переодевая в рубашку ночную ко сну, ибо матушка взволнованная решила, что слишком уж Федюша утомился — пусть отужинает прямо в опочивальне своей да и спать немедля ложится. А Федька все об одном думал и оттого ему было и странно и пусто как-то: и вот ради этого все? Так тайна перестала быть тайной. Но настоящую тайну Федьке еще предстояло познать.