Когда поют метели

      Отчего простые смертные так любят зиму? Этот холод, острый, как лезвие катаны; этот снег, погребающий под собой всё живое. Этот ледяной ветер, который пробирает до самых костей; эти сугробы, в которых так легко потеряться; эту хрустящую под ногами корку льда, которая кажется очень опасной, коли ступишь на неё; эти заснеженные деревья, застывшие в своей красоте, и такие холодные… Почему же они так привлекают людей? Наверное, потому что зима — это время, когда всё замирает, будто в ожидании чего-то. И в этом ожидании всё вокруг кажется таким прекрасным и невообразимым, будто во сне. Белое полотно, которого доселе не касалась кисть художника.       Но демону этого не понять.       Для него всё, что могла означать зима — скоропостижная смерть; белый цветок, прорастающий на могилах. И всему виною — глупый просчёт, за который теперь бессмертный в любую секунду может поплатиться жизнью.       Когда вьюга, казалось, не прекращалась уже несколько дней, единственное, на что способно было сердце молодого тэнгу — остановиться. Пронизывающий ветер свистел в прогнивших досках старого сарая, сочился сквозь щели, словно щупальца смертоносного осьминога, обвивал тонкий стан его и почти мёртвые крылья. Деревья трещали под натиском непогоды, а снег всё шёл и шёл, огромными белыми хлопьями ниспадая с небес и укрывая землю ледяным одеялом.       Встрепенувшись, Дазай посильнее распушил перья своих смоляных крыльев, обнимая себя, как мог. Обледенелые стены уже практически не морозили спину. Всё просто: Осаму и сам едва ли не сосулька, замороженный ворон, что не в силах выбраться из единственного на много-много миль вперёд убежища. Тёмные волосы потеряли былой блеск, впитали в себя всю суровость зимы, пока снежинки, медленно опускаясь с небес, вихрем врывались в давно оторванные двери сарая, создавали на макушке тэнгу шапку, которую он онемевшими пальцами скидывал. Шапка — это хорошо, конечно, вот только грела бы ещё…       В углу одиноко горит тонюсенькая свечка. Огонь танцует свой последний танец, грозясь потухнуть в любой момент. Проеденная молью медвежья шкура небрежно накинута на плечи Осаму, но это совершенно не спасает от холода. Он дрожит, даже не замечая этого.       Словно смирился.       Словно готов вот так расстаться со свободой, с пушистыми облаками и голубизной небес, с журчащим ручьём у подножья горы и небольшой поляной, всегда озаренной светом.       На этой поляне он-то впервые и встретил человека. Впервые, и, видимо, в последний раз в своей никчёмной жизни.       Ворон морщится, приваливаясь на бок, к стене. Доски тяжко скрипят под весом всё ещё живого существа. Где-то в лесу, недалеко совсем, голодная стая волков подвывает вьюге, заводит траурную песню. Белоснежный ковер, слой за слоем, скрывает под собой последние признаки жизни.       Белый — цвет смерти. И теперь Осаму понимает, отчего повелось такое мнение.       Все его сородичи давно поднялись за облака, на парящие высоко в небесах острова, где всегда тепло и лето. Их родное гнезло. А он? А он потерял бдительность всего раз в жизни, не придал значения окружающим звукам и просто оказался не в том месте и не в то время. Охотник, чёрт бы его побрал, явно не промах попался. Прозвучал выстрел, и Дазай тогда и понять не успел, как стремглав упал в кусты, лишившись ненадолго сознания. Та чертова опушка, светлая, ясная, как первый летний день, полная жизни, стала едва ли не его могилой. Но лучше, думает он, было умереть там, под куполом изумрудных крон дубов и вечно зелёных верхушек елей, в конце лета, когда природа сама приберет тебя к рукам, окутанного высокой травой и душистыми цветами, чем здесь…       Будь в Осаму хоть немногим больше опыта и силы, он бы, несомненно, воспользовался бы колдовством, чтобы остановить снег — недаром же он демон-ворон, — но не сейчас, когда от холода немеют крылья и только сильнее болит то место, куда вонзилась серебряная пуля, раздробив кость и будто огнём опалив кожу. Под перьями теперь наверняка красуется ожог. Пускай и прошло довольно много времени, но рана от серебра вряд ли заживёт без постороннего вмешательства.       Ворон слышит будто сквозь молочную пелену, как хрустит снег под чьими-то ногами, как скрипят дряхлые доски на полу, как каблуки, разрезая мёртвую тишину, неминуемо несут очередную заблудшую душу в пасть демона. Да, это был бы неплохой перекус. — Ты там сдох? — голос ровный и спокойный, с едва заметной хрипотцой, и совершенно не злой, и это лишь добавляет ему своеобразную обворожительность. — Ах, так это всего лишь ты? — Дазай сипит тихо, едва слышно, но гость прекрасно улавливает его слова.       «Живой», — с облегчением выдыхает полночный визитёр, подходя ближе.       Чёрных крыльев касается тёплая рука. Мягко проводит по перьям, приглаживает. Осаму вяло открывает глаза, слегка поворачивая голову и выдавливая подобие улыбки. Лицо его белое, как у мертвеца, но это лишь на вид он кажется трупом. — Чиби хотел лично посмотреть на мою смерть? — с усмешкой спрашивает он, и, улыбаясь, ловит губами чужой «фырк», позволяя гостю утянуть в медленный поцелуй. — Или… Чуя скучал? — отстраняясь, тихо вопрошает он, проводя по своим губам указательным пальцем. — Я волновался за тебя, идиот, — Чуя хмурится, но всё же садится рядом, на корточки, и осторожно обвивает талию ворона руками, стараясь не задеть больное крыло. Знает ведь, что этот птице-человек настолько не ценит своё здоровье, что готов оставить в кости серебряную пулю на несколько лет, не вытаскивая, лишь бы приблизиться к смерти хоть на миллиметр. — Твои рога вот-вот проделают во мне дыру… — между тем шепчет Дазай, и его губы слегка подрагивают. Пожалуй, единственный минус рожек на голове — это то, что обниматься с ними не то чтобы неудобно, а, скорее, травмоопасно. Накахара спешно поднимает голову, сначала встревоженно глядя, не навредил ли он, а после поднимая глаза и встречаясь с шоколадными омутами, что смотрят с нескрываемой нежностью и спокойствием и так и говорят: «Всё в порядке, не переживай». — Ты не должен был оставаться здесь один, ’Саму, — Чуя осторожно треплет его по голове, поднимаясь и протягивая руку, ибо по его состоянию не видно, что партнёр мог бы встать самостоятельно.       Из его крыла густой тёмной струёй сочится кровь, пока о́ни плавным движением подтягивает ворона, придерживая под локтем. Дазай тихо скулит, и Накахара даже рад, что тот позволил наконец эмоциям выйти наружу. Держать всё в себе отнюдь не лучший выход.       Вдвоём они медленно добираются до храма у подножия горы. Внутри светло и тепло, снег больше не заметает глаза и не впивается ледяными иглами в кожу.       Уложив страдальца на футон, Чуя непременно заварит травяной чай, обработает рану, а после покроет измученное крыло самыми нежными поцелуями, усадив гордую птицу себе на колени и мягко обняв. Огонь будет играть в маленьком камине, брёвна — приятно потрескивать, и Осаму заснёт спокойным сном впервые за многие дни, проведенные в одиноком сарае в обнимку с тонкой медвежьей шкурой. А Чуя, крепко прижав его к себе, положит голову тому на грудь, наслаждаясь умиротворённый биением сердца Дазая. И не важно, чем мир порадует их в следующий раз: лавиной ли, сошедшей с гор, лесным пожаром или разрушительным землетрясением — они просто будут знать, что есть друг у друга. И этого им вполне достаточно.