Господин литератор.

— Павел Иванович, Вы выглядите сейчас как человек, который может абсолютно всё, даже к стенке прижать. — Кондратий Фёдорович, Вам следовало бы знать — некоторыми словами не бросаются. — Помилуйте, Павел Иванович, помилуйте. Ничего такого, о чём Вы подумали. — усмехается литератор, обходя Пестеля вокруг, словно так, прицениваясь. Павел стоит, нахмурившись: это поведение Рылеева очень раздражало. Тот, поняв, что Пестель раздражен, махнул рукой, подошёл к полковнику и положил ему руку на плечо. — Вы же понимаете, что я хотел этим сказать. — Не понимаю. — сухо ответил Павел и ухватился за руку Кондратия, чтобы грубо сбросить её со своего плеча, но Рылеев так крепко сжал его, что Пестель аж замер на секунду. Он вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание, резко понимая, что на самом деле Кондратий не просто впустую это сказал, дабы побудить Павла поскорее уйти из этой комнаты и прекратить их диалог на сегодня. Нет, даже наоборот, литератор хочет, чтобы полковник его обнял и прижался к нему. Но он продолжал стоять истуканом, не в силах сделать ни одного движения. И не собирался он делать движений. Слишком уж он раздражён поведением. Кондрат, немного помедлив, всё же взял Павла за руку и, притянув к себе, поцеловал в щёку. От этого действия Павел дёрнулся, отшатнувшись. Он не ожидал такого. Кондратий же, увидев реакцию полковника, слегка покраснел, и его губы сами собой растянулись в довольной улыбке. — Я рад, что ты пришёл, — проговорил он, ещё раз поцеловав Пестеля в щеку. — Я пришёл, — уже начинает выходить из себя максимально не тактильный и равнодушный к нежностям полковник. — для того, чтобы в нашем небольшом «кругу» обсудить идеи восстания, а ты… — Ну, конечно, конечно! — тут же соглашается с ним Рылеев. Он уже давно не видел Пестеля таким злым и это было даже приятно — вызвать эмоции у полковника дорогого стоит… Особенно, таких ярко выраженных. А вот Павел был недоволен: они уже давно закончили это собрание, почему он не может уйти сейчас? Но Кондратий, своими жестами, кажется, отвечал на этот вопрос… Рука Рылеева скользила по изгибу талии полковника, оглаживая её через плотную ткань мундира. Павел собирается перехватить её, но медлит. Слишком уж интересно, до чего дойдет литератор со своей необъяснимой смелостью. Но тот не спешит — его рука движется дальше, к груди полковника. Он смотрит ему в глаза, будто бы изучая реакцию на свои действия. Что ж, вполне вероятно, что так оно и есть. В глазах Павла нет почти никаких эмоций, а те, которые есть — прочитать сложно, всё размыто смущением. Рылеев касается пуговиц мундира и вопросительно смотрит полковнику на лицо вновь. Тот не двигается, но его взгляд становится немного более живым. Нет, он не хочет сопротивляться — это же просто игра, так отчего бы не поучаствовать? Полковник тяжело вздыхает и опускает взгляд на руки Рылеева. Кондратий медленно проводит ладонью по груди и ниже — к животу. Павел, кажется, начинает понимать, что от него требуется. Он ловит руку Рылеева и возвращает её на пуговицы мундира, отпуская не сразу. Кондраша умело расстёгивает пуговицы одну за другой — сначала чуть смущённо, а потом более самоуверенно. Мундир падает на пол, а Пестель в ожидании смотрит на Рылеева, оставшись в одной тонкой рубашке. — Может быть, ты тоже разденешься?.. — спрашивает он, как бы невзначай, касаясь пальцами шеи литератора и тут же отдёргивая руку, словно делает что-то не по своей воле. — Ну что ты… — шепчет Кондратий и тут же скидывает с себя пиджак и принимается расстёгивать жилет, путаясь в пуговицах от собственного волнения. — Давай помогу, — отвечает Пестель и расстёгивает чужую жилетку, не понимая до конца, что им движет. Это было что-то определённо — то, чего не должно быть в нормальных условиях у нормального человека. Это вообще то, чего быть не должно. Наконец, Рылеев сбрасывает с себя жилет и тоже остаётся в одной лишь рубашке. А что должно происходить дальше? — Ты меня любишь? — вдруг спрашивает Кондратий. Пестель замер, не зная, что и сказать. «Люблю» — это было слишком громко. Павел любит слушать классическую музыку по вечерам, любит читать книги про политику, любит спелые яблоки… Но любит ли он Рылеева?.. Нет, лучше сказать иначе… Может ли он любить его? — Я не знаю, — говорит он, и Кондратий улыбается ему грустно, как будто знает о нем всё, и ответ на вопрос знал заведомо, а спросил так, чтобы уточнить, не надумал ли он чего себе. — Но я думал об этом. Рылеев смотрит на него пристально. Он понимает, что Пестель лжет, и его это пугает. Не думал он об этом никогда — и никогда больше думать не будет. Но почему-то Кондратию хочется верить, что Павел ещё задумается об этом вечере. — Ты думаешь обо мне, — говорит Рылеев. — По крайней мере сейчас, когда я рядом, вот в таком вот виде? Павел смотрит прямо в глаза и молчит. — И ты, конечно, думаешь, что после этого вечера ты будешь очень сильно обязан мне чем-то, — продолжает Рылеев. Пестель кивает. Кондратий делает шаг к нему, но останавливается. Он не знает, что сказать, и не решается. В комнате тихо, только тикают часы. Павел тоже молчит, но смотрит уже не в глаза, а на губы Кондратия. Он хочет поцеловать его, чтобы завершить то, что они начали этим вечером, но боится. Боится, что не сможет, если он сейчас отступит. И он не отступает. Это не поцелуй, а легкое, почти невесомое касание. На секунду Павел закрывает глаза и замирает. А когда открывает, то видит, что Кондратий смотрит на него с такой любовью, что ему становится не по себе: он никогда не задумывался, как выглядит любовь, только сейчас он понимает, какая она. И то, сложно сказать, что понимает… Скорее, видит по чужим глазам. Кондратий целует Пестеля в полуприкрытые губы несколько раз, коротко и едва ощутимо, а потом целует уже полноценно, стремясь заполучить то, ради чего он вообще затеял это всё. Нет, он хотел узнать, что его любят, но если Рылеев взаимность не получил, то хотя бы чужим телом он завладеет, раз тот сам не против… Он бросает взгляд на уже почти пустой стол (бутылка шампанского и два бокала стояли с другого краю) и буквально валит Павла на него. Павел понимает, что эта страсть очень и очень греховна, но другого выбора у него попросту нет. Выбор есть всегда, но не тогда, когда ты горишь желанием, а тебя раскладывает на столе Кондратий Фёдорович. — Паша, Паша… — шепчет Кондратий, целуя его и лаская его плечи руками. Он начинает раздевать Павла, и тот ощущает себя в его руках, как будто он не человек, а тряпичная кукла вовсе. И это ощущение, пожалуй, самое приятное из всех, что он когда-либо испытывал… Пестель отдаётся этим ощущениям, поняв что происходит, только когда рубашка Рылеева оказалась брошена на диван и свалилась на уже снятую рубашку полковника. Поддавшись очередному порыву, Рылеев наклонился к Павлу, припал губами к его шее и зашептал что-то нежное и явно пошлое. Пестель терпел и ничего не делал, лишь явно напрягшись от новых ощущений… От поцелуя в шею внизу живота появилось чувство, будто бы всё сжалось и тут же приятно разжалось — эти ощущения побудили его выгнуться и рвано выдохнуть. Павел резко, на мгновение, как только мог, отстранился, и теперь уже он сам, не удержавшись, уткнулся лбом в плечо литератора. Эта была очередная волна возбуждения, когда рука Кондратия скользнула ниже торса Пестеля. Повинуясь нахлынувшим эмоциям, Павел обхватил его за шею своими руками и, притянув к себе, поцеловал. — Что с тобой? — шепнул ему в губы Кондратий, удивляясь «приступу любви» со стороны Пестеля: тот дрожал от возбуждения и мало что мог сейчас сказать. — А ты не знаешь? — раздражённо спросил Павел и тут же покорился Рылееву при его более властном движению рукой. — Не знаю, — ответил он. Павел ещё раз поцеловал литератора, пытаясь именно сейчас извиниться за свой грубый тон и, в принципе, за свою раздражительность в общении. — Я не хочу, чтобы ты прекращал. — сказал мужчина, глядя Кондратию в глаза. Тот лишь усмехнулся и языком скользнул по чужой шее. — И я прекращать не хочу. Обыкновенная фраза Рылеева не произвела бы на Павла никакого впечатления, если бы он не услышал звук последней падающей одежды и не ощутив Кондратия совсем близко с собой. Он чувствовал его дыхание на своей шее, вкус его губ на своих губах, его аромат на своей коже. И он не хотел, что бы это заканчивалось. Не сейчас. — Ты не должен делать этого. — наперекор мыслей произнёс Пестель. Это говорил в нём здравый смысл. Последний здравый смысл, который он не растерял, получая новые поцелуи на этом чертовом столе. — Я знаю. — спокойно и нежно прошептал Рылеев с каплей печали, а потом снова приник к его губам, чуть двинувшись. Всплеск боли заставил Павла чуть ли вскрикнуть, но Кондратий глушил чужие вскрики своими поцелуями. Одним, другим, третим, и вот полковник снова ощущает волну, которая в те разы заставила его так хотеть это. Было безумно жарко, в этот раз он просто хотел. Он царапает чужие плечи так, как не царапает ни один на свете кот, томно дышит в предплечье Рылеева и мысленно считает каждый свой вдох или выдох, пытаясь наладить дыхание. Под конец Пестель сбивается: волна спускается вниз и Павел понимает, что сейчас не выдержит. — Кондратий, я больше не могу… — шепчет тот максимально неразборчиво из-за рваных стонов, которые смешались с более тихими и методичными стонами литератора. Рылеев понимает, но не останавливается… Пару мгновений и Пестель обессилено валится на стол обратно, поэт тоже заметно устает, пытаясь отдышаться. У Павла чувство, что он очень сильно согрешил. — Мы будем гореть в аду, господин литератор. — За наши грехи мы и так будем там, так почему бы нам не сгорать дотла сейчас в своих чувствах, если бесповоротно попадем в одно и то же место? — как-то опустошенно спрашивает Рылеев. — Сгорать дотла? — удивился Пестель. — Сгорать дотла. — подтвердил Кондратий…