Татарин

Косы под нож, тело белое под кольчугу, резвые ноженьки — в медные стремена. Мчался саврасый, земли под собой не чуял, дома никто лихим словом не поминал. Стольный дворец ослепителен и янтарен, но не о нём моя речь — чай, смекнёшь и сам: чинно въезжал на подворье гонец-татарин, взоры надменно-задумчивые бросал. Званый ли гость, супостат ли из ханских вотчин, важный купец или попросту людолов — знай на почётное место сажай да потчуй; дымку тоски и досады с лица долой. Шумный чертог, разлива́нное море браги, губки хозяйки — брусника и молоко, пляшут под сводами отзвуки перебранок, речи заздравные, мысли за упокой. Где де уж смеяться над выдумкой скоморошьей, взапуски ратные подвиги исчислять, если в подвалах, истерзанный и заросший, ждёт своей казни один молодой гусляр? Губы кривились под крашенными усами. Мёд и пушнина, оброк за двенадцать зим, девять десятков супружниц, дворов, усадеб — думаешь, он это всё для себя просил? Ты здесь один, небо меньше овечьей шкурки, стены изъела до рыхлых прорех вода. Стать полосатой осой, горностаем юрким, только бы милого вызволить, как тогда. Но ты молчишь, от меня свои думы прячешь — как их прочесть под сухой оболочкой век? — смотришь в упор обесцвеченно и незряче. Что ж не даёт тебе выйти на вольный свет, что тебя держит помимо цепей кандальных, вязнущих в коже до ссадин и гнойных ран? Княжьей племянницы всполохи глаз-миндалин? Вражье питьё, подносимое по утрам? Видишь, острижены косы под самый корень, с ними отрезаны честь моя и душа... Мертвенно-хрипл голос узника, зло-спокоен: «Прочь убирайся, откуда ко мне пришла».