Быть нужным.

Ладно. Даня наконец вышел из ванны, Татищев, конечно, пидор, но сделал невозможное — поднял ему настроение. Теперь, пожалуй, с новыми силами можно было и приступить за работу. Он снова открывает свой многострадальный ноутбук и… закрывает его обратно. Ему же сказали отдохнуть, правильно? Значит он может отдохнуть. Да, вот так! Он ведь правда, очень устал, а значит имеет право отдохнуть хоть чуть-чуть. Даня ложится в постель, закрывает глаза. Сон — лечит все болезни, ему нужно немного поспать. Но где чёрт возьми сон, когда он так нужен?! В груди заседает какая-то странная тревога. Нарастающая паника неприятно скрежетала по ребрам. Что-то не так. Что-то определенно не так. Что именно? Всё не так. Здесь нет ничего правильного. Почему ты лежишь? Если ты без действия — ты никто. Даня открывает глаза, смотря на потолок. Нет, он ничего сейчас делать не будет. Просто принципиально. Отец уже окончательно разочаровался в тебе, раз снизошёл до жалости. Ты ему больше не нужен. Ты лишний среди них. Без тебя всё идеально. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен Ты никому не нужен. Смирись и продолжай жить. Ты так усердно ищешь помощи… Достоин ли ты её? Он смотрит в зеркало, висящее в комнате, что-то шепча себе под нос, потом тихо чертыхается. Почему-то потребность нарисовать что-то впервые возникает у Дани так ярко. Он вытаскивает листы и чёрную ручку. Кажется, в детстве он любил рисовать что-то. Даня напрягает мозг, силясь вспомнить, потом нервно кладёт штрихи на бумагу, линию за линией складывая изображение. Лес, коктистые лапы деревьев свиваются над головой. Что прячется в его гуще? Кажется, что-то васильковое мелькает между кустов. Тёмные фигуры людей бродят по заколдованному лесу, их много, но все они всегда безлики. Даня смотрит на своё творение. Не то. Листок безжалостно разрывается. Черные реки текут по пустоши, выжженной земли. От городов, когда-то процветающих, остался лишь пепел. Нет людей, нет зданий, нет звуков, только одинокая барашка понура опустив голову пьет из речушки. Всё не то. Он рисует и рвëт свои рисунки. Почему всё не такое, как было раньше? Что было раньше? Был ли он раньше?

Кто я?

Он не может разобраться в себе, а хочет, чтобы его кто-то понял. Оказывается он так смешён. Зеркало первое летит на пол, приземляясь где-то возле стола. Потом он начинает вытаскивать вещи из шкафов. Всё что есть в комнате — беспорядочно летит вниз. Руки трясутся. — Я не понимаю… — тихо шепчет Даня в пустоту, которую очень трудно наполнить, в пустоту своей души. — Даня… — на шум пришёл отец… Что ж. Вряд ли он собирался увидеть именно это. — Я… — Данила спотыкается в ловах — Каким мне надо стать, чтобы ты любил меня? — он смотрит прямо в глаза отцу — Я готов, я уже меняюсь. Что мне нужно сделать ещё? — Тебе ничего не нужно делать. — Миша подходит ближе, желая притронуться к сыну, показать, что это непросто слова — Я… — Не подходи! — Даня буквально отскакивает от него к столу — Не прикасайся. Потом… — уже тихо произносит Московский — Прости. — он наклоняет голову, тело прошибает какая-то новая волна тревоги, руки всё никак не прекротят трестись. Даня смеётся, хотя минуту назад готов был разреветься. Ситуация совершенно не смешная — Прости… Но я ничего не понимаю. Я знаю, что я ничтожество, что я всё порчу, что всем было бы проще без меня. В голове неприятно пульсирует. Кажется, у него снова поднимается температура. Фигура отца перед глазами почему-то плывёт, из-за чего прочитать эмоцию отображенную на его лице невозможно. Он, наверное, разочарован в нем. Он… — Ты не ничтожество — запомни. Кто вообще сказал тебе этот бред. Ты ничего не портишь… — Ты сказал… — Неважно. Я был не прав. Я соврал тогда, я… — отец снова делает попытку подойти с сыну, но тот снова лишь отскакивает, случано опрагидовая со стола чёрное «растение». Нет! Даня садится на корточки, чтобы поднять Татищевское дерево, но мысли настолько спутаны, что вместо подъема несчастного экспоната, его руки лишь бессмысленно сжимают и разжимают осколки зеркала. Кровь стекает по ладоням, но боли нет. Ничего нет. Он… пуст? И это впервые приятно. — Я люблю тебя. — слышит он на переферии сознания, пока из его рук достаются осколки — Слышишь? Лю-блю. Для этого тебе не нужно ничего делать, — кажется, его ладонь нежно целуют, ровно по тем местам, в которые вонзиись осколки — просто того факта, что ты мой сын, уже достаточно. Как бы это клишированно не звучало, но давай начнём всё сначала. — Х… — Даня медленно кивает головой — Хорошо.