Донья

Лето пахнет интригами, хной, каталонским кремом, льётся красным вином невозвратно-густое время, отнимает печаль, унося её за собою, а моё ремесло всё при мне — не заткнёшь за пояс. Как живётся тебе, благородная моя донья? Ты всё та, что была: тот же белый челнок ладоней, неуживчивый нрав, край маньтильи в небрежных складках. Я ценил твой характер загадочный и несладкий, эти взгляды, что гладят заносчиво, но игриво, как бродячего пса — против шерсти да вдоль загривка, пальцев нежный шифон, алебастровый подбородок. Было время — кичилась своим стародавним родом, привечала поклонников зло и надменно-льстиво: что ни жест, что ни слово — безе, кандурин, мастика. Я доподлинно знаю уловки твои, ужимки. Под зрачками кофейными северные снежинки, интонации льдисто-ехидны, едва слащавы под чарующим слоем двусмысленных обещаний — так жила, потешаясь над лучшими женихами, и молва о тебе, словно буря, не утихала. Как придворный кондитер с умом и солидным стажем, я снискал себе доброе имя и опыт на́жил, но узнать твой состав, дорогая, немногим проще, чем под гомон толпы арестанту шагать на площадь. Ты сегодня особая: бледная и ручная, голос плещется зельем, как в медном добротном чане, но окраска его не исправит щемящий грусти: из родного гнезда да в неволю тебя отпустят. Начинённая желчью и истовой неприязнью, будешь в церкви стоять, как преступница перед казнью; отпоют твою спесь, отгорюют и позабудут — мудрено ли в подобной беде потерять рассудок! Обещаю тебе, что как раньше спасу, не выдам: счастье вновь затанцует на донышке с цианидом, мне — краюшка любви, воздыхателю кус послаще... знай, пускай для приличия, но ты по нём заплачешь.