Folie à deux

***

      Это начинается с банального интереса. Это должно было насторожить его моментально, включить тревожную сирену в черепе, взорать аллегориями параллелей, но, почему-то, ничего из этого не произошло.       Это начинается как праздное любопытство и что-то ещё.       Что-то, толкнувшее его подойти к гамаку Эррора. Самоубийственная затея, сказал бы Хоррор. Он тоже так думал, но раньше, чем осознать всё безумие (ха-ха) происходящего, уже открыл рот: — Ты ведь можешь создавать порталы, верно?       Эррор притворяется спящим какое-то время, надеясь, быть может, что он просто уйдёт, но он продолжает стоять и Эррор говорит, от едва сдерживаемой злости слова почти неразличимы за шумом помех: — Че-че-чего-го те-тебе-бе на-надо-до, ош-ш-ш-ши-и-ибка? — Портал. В мой мир. То есть, в какую-нибудь… — он спотыкается на слове, хмурится. Когда-то он часто его произносил, слишком часто, но давно, как-то не представлялось возможности его повторить и… И не уверен, что хочет. — Вре-временную линию? — неожиданно подсказывает Эррор, открыв глазницу, ту, что поменьше, с белым зрачком. Ему, что, интересно? — Ага. В какую-нибудь временную линию. Хе, когда я в прошлый раз пытался своим ходом выбраться, мы с тобой пересеклись, не думаю, что хочу повторения той встречи с какой-нибудь другой версией тебя. Ты и в одном экземпляре тот ещё фрукт. — Ты слишком-ком много говориш-ришь, — Эррор морщится так, будто ему рёбра сломали, закатывает зрачки. Тянет съязвить насчёт его собственной манеры говорить, забагованной настолько, что жухлые цветы в горшках вянут. Или они вянут из-за негатива? Он, признаться, не особо вникал, но один точно сожрал Хоррор. С корешками. И землёй. — Я тебе-бе-бе, кто, ош-ши-и-ибка-ка, бес-бесплатный-ый теле-лепорт?       Он всё ещё стоит и смотрит. Эррора это нервирует. Напрягать окружающих одним лишь молчанием он научился (совершенно случайно) у Киллера. — Ла-ла-ладно-ладно-но-но! — Эррор не выдерживает, по его прикидкам, через пять минут игры в гляделки. Хорошо ещё держался. — Будет-дет тебе-бе-бе по-портал, аномалия-я чёр-рто-това, — шипит помехами Эррор. Щелчок пальцев и портал, белый, расширяющийся в стороны и сходящийся обратно как волны, оказывается прямо в стене. — Не убейся-ся там, — ворчит Эррор ему в спину на прощание. Он, почти шагнув в портал, резко оборачивается. Чтоб Эррор и беспокоился о ком-то, кроме себя? Эррор понимающе фыркает. — Найт-Найтмер ра-разорётся-ся, если с то-бо-бой что-то случится, не-не люблю-лю крики, особенно-но когда ору не я. Ты понял, Даст?       Даст кивает. Моменты, когда Разрушитель миров называет его так, происходят не так часто, чтобы их игнорировать. Он делает шаг в портал и       Это начинается в Сноудине.       Он почти сразу понимает, что ч-т-о-т-о-н-е-т-а-а-а-а-к       Точнее, всё слишком ТАК       Целые, никем ещё нерешённые, головоломки, в своём мире, он помнил это точно, он уничтожил все до последней. Ёлки тоже никто не сваливал в огромную кучу, как сделал он у себя, пытаясь запереть Их в Руинах или хотя бы не дать выбраться из Сноудина, они росли как росли сотню Перезапусков подряд, укрытые пушистым голубоватым снегом, в котором совсем не было примеси из праха, он проверил.       Его кто-то зовёт и он, вздрогнув, оборачивается, готовый атаковать незамедлительно и без разницы кого, если что-то ещё будет НЕ ТАК.       Заяц-доброженщик зовёт его: «Санс!». Заяц-доброженщик предлагает купить: «холодное лакомство, которое согреет твоё сердце!», его чёрные глаза-пуговки лучатся добротой. Даст прячет руки, покрытые прахом, который никак, блять, не смыть, в карманы и неуверенно подходит к зайцу, опустив голову, не до конца понимая, зачем и почему не убил сразу. Раньше же ничего не мешало, так?. Ничего нет и сейчас. Даст не может смотреть в глаза, которые видел десяток раз полными страха, боли и обиды, непонимания: «п-почему бы т-тебе просто не съесть доброженое? У-уверен, тебе станет лучше-е-Е-Е-Е», добрые глупые глаза. Как в тумане он принимает доброженое из тёплых живых лап зайца, с трудом находит в карманах, кажется, бездонных, пятнадцать золотых, но доброженщик говорит, что это бесплатно: «мы же старые знакомые, Санс!».       Даст держится за деревянную палочку доброженого, находясь в каком-то молочно-белом мутном непонятном тумане, как сомнамбула, едва волоча ноги, плетётся в сторону того места, где стояли будки Догамия и Догорессы. Доги не встретили его (странно было бы увидеть их во плоти) и он уселся под табличкой с памяткой про запахи.

«Запах скелета — ФИОЛЕТОВЫЙ — опасен для Подземелья»

      Даст, откусив от доброженого большой кусок, роняет голову на колени, а остатки доброженого в снег, где ни следа праха. Доброженое холодным комом встало в шейных позвонках, он весь сжимается в дрожащий, вовсе не от холода, комок, его трясёт так, что громко стучат кости, а в черепе гулким звоном отдаётся. Магия трещит голым проводом под напряжением и слёзы выступают, и хохот истерический, и бьёт кулаками по снегу, твёрдому, протоптанному не одной парой лап, до царапин на костях.       Он понял, что произошло в этом таймлайне.       Он СБРОСИЛ.       Он решил начать СНАЧАЛА.                                                                         О Н                                                       Х О Т Е Л                                                 В С Ё       И С П Р А А А А А А А А А А А А А А А В И И И И Т Ь       Даст, как это обычно бывает, после накатившей истерики успокаивается нескоро, а, когда с трудом поднимается со снега, его продолжает ощутимо трясти. Доброженое сиротливо валяется в снегу. Вытерев слёзы не то горечи, не то веселья, он решает проверить ещё кое-что. Щелчок не получается, пальцы слишком дрожат. Выходит, пешком…       Дверь из в? Руины тоже на месте, а не болтается на раздолбанных петлях. Он опирается на неё, тёплую, несмотря на холод. Тепло идёт с той стороны.       Он неуверенно стучит на пробу. — Тук-тук? — Кто там? — тёплый голос с призраком смеха, мягкий как её шерсть, с едва различимыми «козлиными» интонациями. Он отскакивает от двери как от бомбы, круто разворачивается, торопливо, путаясь в ногах и не разбирая дороги, уходит прочь, быстро, чтобы не думать не думать не думать не думать не думать не думать не думать не думать не думать не думать не думать       Он обнаруживает себя напротив Снежного Папайруса и кучки снега, подписанной красным маркером «санс». Снежный Папайрус демонстрирует несуществующие бицепсы, кусок ткани обернут вокруг отсутствующей шеи, у него нет глазниц и плоский торс, как у неправильного кентавра. Кучка снега продолжает быть кучкой снега, когда Даст начинает её пинать. Только буквы стираются, «санс» превращается в «снс», потом «нс» и больше никаких букв. Больше никакой кучки снега.       Он смотрит на Снежного Папайруса и мгновение колеблется прежде, чем… Прежде… Чем… Прежде…       Он обнаруживает себя у наблюдательного пункта, одного из множеств, которых уничтожил, копающимся, точно вор, в куче специй на полках, бутылках горчицы, соуса Тартар и-и-и… бинго! Красная бутылка, никем и ничем не тронутая, полная до краёв солёного кетчупа без намека на томаты. От старых привычек трудно избавиться, хе? — Хе, приятель, тебя разве не учили, что нехорошо брать чужие вещи без спроса?       Даст неспеша оборачивается, держа бутылку, на собственный голос. Он стоит позади, руки в карманах чистой, без следа праха, куртки, накинув капюшон на череп. У него широкая никогда не меняющаяся улыбка, которая дрогнула, когда он… Увидел его. Себя.       Другой он смотрит на него как на призрака давно умершего родственника. Даст допивает кетчуп, не чувствуя вкуса, и, смяв бутылку, выбрасывает её в снег. Другой он не шевелится, застыл как статуя Снежного Папайруса, и белые зрачки дрожат в широко открытых глазницах, мигают и пропадают. — Что, язык проглотил, хе? — Даст, вытирая остатки кетчупа, дребезжаще смеётся, но веселья не чувствует абсолютно. Только горчичную злость и острое бешенство. Каждое слово точно удар: — Знаешь, приятель, у меня к тебе есть пара вопросов.       Щелчок получился оглушающе чётким, громким. Белые зрачки пропали из чужих его глазниц. — Синий значит «стоп», так? — Даст с мстительным удовольствием наблюдает, как другой он барахтается, пытаясь выкрутиться из одежды, прибитой к снегу, и не задеть костей, они вовсе не синие, а очень даже фиолетовые. Даст сжимает ладонь в кулак и чужая его трепыхающаяся душа послушно подлетает к нему. — Не советую шевелиться, парень. Моя твоя н а ш а карма снесёт всё ХП. У тебя у меня у н а с их немного, верно? — держа чужую свою пульсирующую, почти биение сердца, хе? душу, Даст подходит к притихшему другому себе. К Сансу. — Это твой мой н а ш вопрос? — Санс пытается звучать спокойно, но Даст слышит дрожащие фальшивые ноты в знакомом до боли голосе. — Не-а, приятель, — Даст упирается кроссовкой в чужую свою клетку, но ещё не давит на грудину. Как жук, насаженный на булавку. Барахтающееся бесполезное насекомое. — Ты ведь перезапустил всё, да? Нажал на Сброс, да? Решил всё вернуть, да? Вернуть их назад, да? — Даст едва не шипит, глядя в лицо под собой, без зрачков и с будто приклеенной улыбкой, он наклоняется ниже и давление на грудную клетку усиливается. — Отвечай, сука.       Санс судорожно вдыхает и морщится от боли. — Человек ушёл, — выдох, — ему больше неинтересна игра. — Ты. Сбросил? — с нажимом, кости под подошвой кроссовок затрещали, полуспрашивает-полуутверждает Даст. Санс не выдерживает его режущего взгляда и жмурится, он даже не пытается использовать телепортацию, никчёмный, бесхребетный, беспомощный, слабый, бесполезный, ничтожный, не-е-ет, приятель, это не сон, это ты, это я, это мы. — На меня смотри. — А что мне было делать? — спрашивает Санс в отчаянии, жалкий, съёжившийся, дрожащий. У него всего одно ХП, ещё немного и он просто рассыпется. Превратится в прах и это место уже не будет таким до неправильности правильным. — Умереть в одиночестве? — зрачки ненадолго вернулись в глазницы. Полные страха. Странно видеть себя, напуганного… Собой. — И поэтому ты решил разыграть этот сраный спектакль в «старую-добрую нормальную жизнь»?! — Даст вспыхивает. Буквально, он почувствовал, как глазница загорелась фиолетовым, а по костям пошла волна магии-электричества. Фиолетовые кости как будто стали ярче, ещё более фиолетовыми. — Ты решил, что будешь «в порядке», если станешь, как… Как! — он почти задыхается от возмущения, злобы, ненависти на себя, от бьющего в череп как человеческий наркотик УР, и договаривает с трудом, почти шёпотом: — Как Они?.. Ты решил, что достоин этого? Достоин быть с теми, кого у б и л? Ты решил, что имеешь право попытаться что-то и с п р а в и т ь? Ты решил, что заслуживаешь свою Счастливую концовку?

ПОСЛЕ ТОГО КАК УБИЛ ВСЕХ?

      Санс даже не пытается сбежать или атаковать его, он полностью и без остатка смирился с тем, что сейчас произойдёт. Даста всегда бесило в себе это ебучее смирение. Если бы он не смирился, что человек сильнее него, если бы он не смирился, что может что-то изменить только получив достаточно Решимости, если бы он не смирился, что никогда не выберется из цикла, если бы Если бы — Лицемер ебучий, чтоб тебя, — сплёвывает Даст. — Понял? Ты, со своей розовой жвачкой счастливой жизни, сраный ли-це-мер.       Если всё так «легко» возвращается назад, выходит, он страдал зря? Он зря сходил с ума наедине с виной, призраками и галлюцинациями? Всё было зря? Можно было легко, эдак с широкого плеча, вернуть всё назад, продолжить спектакль после затянувшегося антракта? Стать Богом своего мира? Наконец-то взять свою жизнь в свои руки?       Змея укусила себя за хвост. Колесо покатилось с горы. Цикл не может закончиться.                                                                         Его                                                             Можно                                                 Только                                           О                                     Б                               О                         Р                   В             А       Т Ь       Он почти случайно вспоминает про душу, которую продолжал держать на ладони. Если разделить её на слои, изучить под микроскопом, он разглядит красноту Решимости.       Если присмотреться, он заметит глубокие мелкие трещины на белом. Игра в счастливую жизнь провалилась, хе? — Ты не можешь смотреть им в глаза, верно, приятель? Хе, боишься, что они увидят свою смерть в них? Боишься, что спектакль сорвётся?       Ответа нет. Антракт.       Даст с остервенением рвёт душу на мелкие клочки. Санс рассыпается с выражением собачьей тоски и полного смирения, мерзкое зрелище, до тошноты противное. Даст едва не падает, когда нога приземляется в кучку праха. Рассеянно скидывая капюшон, он смеётся, не как обычно, без заливистой истерики, устало, скрипуче. Больше похоже на вой. Собачья гвардия наверняка бы ответила, если б была здесь.

Они же мертвы?..

Актёры выходят на поклон. Бис? — Санс? Что ты делаешь?       Смех обрывается на резкой, дрожащей ноте, падает ледяным колом в глотку. Санс Даст Он поворачивается на голос, не понимая зачем, как-то по привычке, будто не убил и это тоже в себе. Ощущения как от фильма в жанре сюрреализм. В черепе нарастает гул, набатом, ударом колокола, он с трудом может расслышать собственный голос: — П-Папайрус?       Он не выдержит. Он не сможет. Он не должен смотреть в эти глазницы снова, видеть в них те же обеспокоенность и непонимание как Как       К а к т о г д а             Никто не пришёл, ведь так?

Почему ты здесь?                   Зачем?             Кто ты?      

      Моё имя…

С а н с