Домыслы сумасшедшего

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу.

      Он сам попросил Федю закрыть его здесь. В этой холодной тёмной комнате, где его собственные мысли объявили на него финальную фазу охоты. Но Федя продолжает к нему приходить, он делает самое лучшее, что может сделать человек в его положении — он говорит с ним. Ему очень хочется верить, что это его Федя, настоящий Федя, ведь он любит своего Федю до беспамятства, так как не любил ничего и никогда. Ему очень хочется верить, что и он сам настоящий.       — Феденька, восхвалённый мною идол, Бог мой, свет мой. Пожалуйста, молю, ответь мне… Есть ль я в самом деле, наяву, иль я лишь герой с картинками книжонки, что люди чтут лишь для забавы?       — Ну, что ты говоришь, как несмышлёныш. Я здесь и я с тобой. Или не слышишь ты треск камина и шелеста страниц? — И права. Ведь сейчас он не в комнате премерзкой. Сейчас он здесь, в гостиной, лежит у Феденьки на коленях, пока длинными костлявыми, будто просто кости, обтянутые кожей, пальцами, расчёсывают его длинные светлые выцветшие волосы. Но что-то здесь неладно, что-то не даёт ему покоя из мига в миг, изо дня в день. Пытаясь вспомнить, пересилить звенящую пустоту, что царствует в голове его, он ничего не вспоминает. Ничего.       — Феденька, услада очей моих, ты помнишь свою маму? Прости меня, твоего покорного слугу, если сей вопрос сочтёшь ты дерзким для меня.       — Помню, довольно хорошо, хоть и мало она со мной прожила. — Спокойной отвечает Достоевский.       — А отца своего?       — К сожалению помню, Коленька. К сожалению. — Такое ласковое произношение свое собственного имени из уст Достоевского, напоминает Гоголю, почему Федя — это лучшее, что могло случиться в его жизни.       — Я вот ничего не помню.       В голове звенит «Ничего», отскакивая от черепной коробки, как шарик для пин-понга и в какой-то момент вырывается наружу. Ничего подкрадывается к Гоголю каждую ночь и обвивает своими руками-плетнями вокруг горла так, что он не может даже кричать, да и если бы мог, то не знал бы от чего. Ведь ничего же не произошло. Ничего стоит рядом с ним, когда они с Феденькой ужинают. Ничего не должно быть здесь, оно не достойно находится рядом с его Божеством, но Ничего стоит прямо за Федей и сворачивает ему шею с наимерзейщем звуком. Гоголь знает, что это не так. Гоголь знает, что Ничего тут нет. Но оно продолжает стоять и смотреть на Колю, а тот не может отвести глаз. Ничего хочет распотрошить Феденьку, но Коля не позволит. Оно не смеет трогать его Феденьку. Гоголь в одну секунду берёт вилку и протыкает свою левую руку, не чувствуя боли, он абсолютно безэмоционально протыкает руку во второй раз, сверля взглядом Ничего, а потом ещё, и ещё, и ещё.       Из забытья, словно из-под толщи воды, его вынимает Достоевский, что заботливо обвязывает его руку бинтами.       — Что же ты с собой творишь, Коленька.       Гоголь чувствует, что так быть не должно. Это неправильно. Его бы Феденька так не сказал бы, не стал бы стоять перед ним на одном колене и так ласково, совсем не свойственно его рукам, залечивать его раны. Его Феденька бы равнодушно оставил убогого одного в этой самой тёмной комнате думать над своим поведением. Коля поднимает широко распахнутые разноцветные глаза на Фёдора и неверующе, дрожащей рукой, хочет прикоснуться к своему идолу, потому что не могло его Божество снизойти до такого как он. Но не успевает Николай прикоснуться к нему, как чувствует тепло объятий. Его расшатанная психика вообще мало понимает, что происходит. Это ведь не его Феденька, он бы никогда его не обнял, но сейчас, в этих объятьях он чувствует тепло и запах лавандового шампуня, казалось бы уже родного. Два непримиримых образа, два совершенно разных Достоевских, ведут ожесточённые бои между собой в голове Гоголя, пытаются выяснить кто же в праве остаться на какое-то время. А Ничего мирно смотрит на них, как будто оно вовсе не заинтересовано. Только в какой-то момент оно их останавливает и предлагает продолжить бой в следующий раз. «И почему они это слушаются?» — Последняя сформировавшаяся мысль перед тем, как погрузиться в сон всегда важна и очень редко запоминается.       Вскоре Гоголь начинает различать этих враждующих Достоевских, он даже даёт им «имена»: Преступление и Наказание. Преступление ему нравится больше всего, это именно тот заботливый, непривычно нежный Фёдор, который кажется Николаю приторным. Он сидит вместе с ним у камина вечерами и даёт лежать на своих бёдрах, пока сам читает очередную нуднейшую книжку. Этот Фёдор, нет, это точно Феденька, он так разрешает себя называть, просто позволяет наблюдать за тем, как аметистовые глаза бегают с строчки на строчку, а иногда, он даже соглашается прочитать вслух, предварительно пересказав весь сюжет. Но Преступление слишком хорошо для реальности, слишком волшебно и как только Гоголь думает, что всё вновь эфемерно и иллюзорно, будто реальность проходит, как песок сквозь пальцы, приходит Наказание. И он ему благодарен, и даже та боль, которую он ему причиняет, всё это не важно, ведь он его Божество, что возвращает его в реальность из постоянной пустоты, выманивает из лап-крюков Ничего, он его король, а Николай лишь придворный шут, чьё дело тешить своего короля.       Один раз Гоголь обмолвился с Достоевским о своей теории про Преступление и Наказание, на что тот ответил лишь, что Коля окончательно сошёл с ума и лучше такие мысли у себя в голове не водить. Николай с тех пор прогоняет все не нужные лишние мысли у себя из головы, потому что так сказало его Божество, а Божество не может ошибаться, так ведь? Гоголь много чего делает по просьбе Фёдора беспрекословно, например, не так давно, где-то с месяц тому назад, Феденька пожелал, чтобы Коленька размозжил себе ногу молотком, но почему-то сам довести дело до конца не позволил и остался лишь обычный перелом. Наверное испугался от того, что Николай готов на всё ради него. Он ведь должен возвести своё Божество в абсолют, чтобы потом полностью его уничтожить и, наконец, стать воистину свободным. А абсолют требует максимум отдачи. Гоголю нужно успеть закончить возведение Фёдора на небесный пьедестал прежде, чем Ничего настигнет его, ведь с каждым днём оно всё больше и больше, и кажется, что скоро вовсе поглотит его полностью и от него останется лишь жалкая пародия на человека, что цепляется за не доделанного Бога. Гоголь этого не хочет. Он хочет абсолютной свободы. Абсолютного ничего. Всепоглощающей опустошённости. Ничего. А для этого ему нужно убить своё лучшее творение, своё же Божество.

***

      Он сам попросил Федю закрыть его здесь. В этой холодной тёмной комнате, где его собственные мысли объявили на него финальную фазу охоты. Но Федя больше к нему не приходит, а вся комната пропахла мерзким зловонием. Он понял, что это Федя закрыл его здесь наедине с Ничего, что уже забрало его всего, возвращая моменты рассудка лишь на крохи времени. Он не знает какой сейчас день и тем более, какой месяц, а может прошёл уже год. Никто ему больше не приносит еду и не читает книги у камина. Его самого то в сущности и нет. Лишь разлагающийся труп ему вечный сосед, лучший собеседник и последний островок адекватности в потоке лихорадочного бреда, что нельзя разобрать.