Только Вам это может быть позволено

      – Вы не будете пить кофе, – констатировал Фукудзава тоном, не терпящим возражений. Мори перевёл на него удивлённый взгляд, отложив в сторону стопку медицинской документации.       – Простите? – только и смог выдать опешивший от такого заявления Огай.       – Вы. Не будете. Пить. Кофе, – повторил мечник, разделяя слова.       Ага. Значит, всё-таки не показалось. Не то, чтобы Мори сомневался в своём состоянии настолько, чтобы ему послышалось что-то подобное, однако стоило убедиться. Значит, явно не в себе был сейчас Фукудзава. С чего это он взялся раздавать команды?       Мори тихо хмыкает себе под нос, возвращаясь к бумагам.       – Только Вы можете позволить себе командовать мной, Фукудзава-доно, – ухмыляется Мори, потянувшись рукой к чашке свежезаваренного, пусть и дешёвого кофе.       Едва ли пальцы в тонких латексных перчатках касаются остывающей чашки, Мори чувствует на своей ладони хлёсткий удар чужой руки. Секунда уходит на то, чтобы ещё горячий напиток расплескался по столу, забрызгав бумаги, а немое удивление Мори переросло в праведный гнев (или, как минимум, достаточно внушительное ему подобие).       – И уж тем более только Вы можете позволить себе подобную дерзость, – огрызается Мори теперь совершенно без ухмылки. Во всей его фигуре считывается кромешная злость, лишь где-то на задворках отдающая усталостью. Он не сводит с Фукудзавы пылающего острого взгляда, а тот, кажется, даже плечом не ведёт – словно вид такого Мори для него совершенно не в новинку. По правде говоря, так-то оно и было; Фукудзава давным-давно свыкся.       – Потрудитесь объяснить, какого чёрта это только что было, – Мори нервно кивает головой в сторону расползающегося по рабочему столу беспорядка.       – Это третья чашка за вечер, – ровным тоном произносит Юкичи, наблюдая, как гнев на бледном лице сменяется пониманием, словно щёлкает выключатель.       Да, день был тяжёлым. Эта чёртова неделя, будь оно всё неладно, была тяжёлой. Совместная работа на заданиях сменялась работой в больнице – с пациентами или документацией, но чаще всё разом, и уже это, в свою очередь, сменялось планированием новых заданий вне больницы. Фукудзаве удавалось выхватить пару-тройку часов отдыха, под угрозами чуткой заботой Мори, пока сам доктор устало горбился над кипой нескончаемых бумаг. Кажется, он держался на чистом азарте и дешёвом кофе, и если первый был довольно безвреден, то второй заставлял задумываться. В конце-концов, Мори тоже всего лишь человек, а такие непомерные дозы кофеина никому ещё пользы не приносили. Фукудзава стоически игнорировал первую, вторую и даже третью ночь, но сегодня его перемкнуло. Огай, кажется, совсем не понимал, что с таким усердием ему не страшен ни один киллер – он убьёт себя быстрее их всех. И даже знаменитый Серебряный Волк не поможет. Если не вмешается раньше.       Гнев Мори стихает, словно костёр, залитый холодной водой. Мужчина хмурится и переспрашивает уже более спокойно:       – Что?       Фукудзава устало вздыхает.       – Это третья чашка кофе за вечер, – терпеливо повторяет он медленным тоном. – Такими темпами Вы убьёте себя раньше, чем кто-либо из Ваших недоброжелателей. И какой же из меня после этого телохранитель?       Мори оседает на стул, устало потирая переносицу.       – Я сбился со счёта, – тихо говорит он, опираясь на сложенные в замо́к руки.       – Я знаю, – так же тихо отвечает Юкичи, подходя ближе.       – У меня ещё уйма работы.       – Я знаю.       – Но, чёрт возьми, я так устал.       – Я знаю.       Мори откидывается на спинку стула, закрывает глаза и запоздало понимает, что совершил ошибку – открыть их теперь абсолютно не представляется возможным. Фукудзава подходит впритык, опускается на корточки, бросая на него несколько изучающих взглядов. Одни лишь залёгшие под глазами синяки красноречивее любых слов говорят о том, насколько Мори действительно вымотан; Фукудзава мысленно корит себя за то, что не заметил раньше, но тут же осознаёт – это не его дело.       – Вам нужно отдохнуть, – настаивает Юкичи, не сводя с Мори пристальный взгляд. Огай лишь скептически хмыкает. – Работу можно продолжить позже. Но если Вы себя угробите, то заниматься ею будет уже некому. Мори повержено вздыхает.       – Умеете Вы уговаривать.       Он поднимается со стула вслед за Фукудзавой, слабо схватившись за протянутую руку напарника, и это его спасает. Ноги ватные и непослушные после долгих часов неподвижной работы, в голове гудит, а перед глазами всё плывёт так, что Огай почти падает, готовясь к жёсткому столкновению с холодным кафельным полом. Но Юкичи ловко подхватывает под руки, удерживая от падения, и больше не отпускает, крепко держит под локоть, пока не доводит до потрёпанного временем небольшого дивана. Мори даже не пытается сдержать приглушённый стон удовольствия, заваливаясь на диван и чувствуя, как расслабляется онемевшая спина. Фукудзава над головой молчит, тихо шуршит одеждами, и через мгновение Огай чувствует на себе мягкую накидку, ещё сохранившую тепло чужого тела. Доктор довольно щурится, натягивает ткань на худые плечи и открывает глаза.       – Вам тоже не помешает отдых.       Спать одновременно часто было для них не то непозволительной роскошью, не то смертельной оплошностью, но Мори тоже не дурак и видит, что Фукудзава вымотан не меньше его самого. Но мечник отрицательно мотает головой.       – Я в порядке. Днём удалось ухватить пару часов сна, Вашими стараниями. Этого достаточно.       – Спасибо. За всё, – самими губами шепчет Огай, переворачиваясь на другой бок.       – Это моя работа, – так же тихо отвечает ему Фукудзава и говорит правду. Почти всю правду. Хмурится, когда ловит себя на пугающей мысли – это больше не о просто работе. Это о чём-то, что он пока не решается обрамлять сковывающими границами.

* * *

      Изматывающий недосып оказывается не единой проблемой, и Фукудзава злится: сначала на себя за то, что ему не всё равно, потом – на бестолкового доктора, который заботится о жизни кого угодно, но не о своей собственной.       На улице сыро и холодно. Весь день лил дождь, и только ближе к ночи небо озарилось тонким полумесяцем. За оставшимися полупрозрачными тучами прячутся точечки-звёзды, далёкие и, кажется, тоже холодные. Холод пронизывает этот вечер – в каждом приглушённом звуке, в бледном сиянии ночного светила, в сыром ветре, мерно снующем промеж ещё пустых крон деревьев. Конец марта выдался мокрым и холодным; Фукудзаву это не беспокоило – он обладал крепким здоровьем и здравым умом, поэтому переохлаждения и простуды ему не грозили. Что до Мори... Мори обладал умом врачебным – он мог вылечить практически кого и что угодно. Кроме себя. И если бы Мори, словно специально, не напрашивался на неприятности, Фукудзава мог успешно игнорировать вышеупомянутый факт и дальше. Но на улице сыро и холодно, а "чёртов бестолковый доктор" бездумно выходит курить на улицу в одной лишь тонкой рубашке и врачебном халате нараспашку. Фукудзава, сам не ожидая от себя, пытается что-то мимолётно возразить, но Огай отмахивается от него, как от надоедливой мухи, и громко хлопает дверью. Фукудзава злится лишь мгновение, но потом остывает; Мори имеет полное право психовать.       Утром в клинику доставили их важного информатора с кучей ранений, и Мори до самого вечера без отдыху боролся за его жизнь. Пациент скончался пять минут назад от внутреннего кровотечения, и Огай ничего не смог бы сделать. Фукудзава не решился произносить это вслух – он помнил, как в последний раз мимо его уха мелькнуло два скальпеля, случайно (или специально) не достигшие изначальной цели. В голове Юкичи фраза звучала... ну, если не утешающе, то хотя бы простой констатацией факта. Для Мори это было хлёсткой пощечиной – свидетельством его беспомощности. А быть беспомощным Мори ненавидел больше всего. Его бесило само существование этого слова, бесила возможность потерять контроль, бесил глупый Фукудзава, который зачем-то пытался его...что, подбодрить? "В этом нуждаются только слабаки", – так думал Мори. Слабаком он себя не считал.       Огай достал из кармана помятую сигарету, поджог её с третьего раза, ругаясь себе под нос, и, наконец, сделал первую затяжку. По горлу прошлась привычная терпкая горечь, лёгкие заполнились дымом, а голова опустела. Мори выдохнул, ветер подхватил прозрачное облако дыма и понёс его вверх, где оно растворилось тонкими полосами. Ветер подул снова, сильнее и холоднее, и Огай запоздало запахнул халат. За спиной с тихим скрипом открылась входная дверь. Фукудзава стоял под крохотным навесом, не выходя из дверного проёма. Он наблюдал издалека, оценивал настроение Огая и свои дальнейшие действия. Иногда Мори уставал слишком сильно, чтобы привычно скрывать настоящее раздражение или злость. Сегодня, очевидно, был такой случай. Фукудзава к этому почти привык. Несомненно привык, но что-то в Мори привлекает его внимание, заставляет задержаться взглядом, и Фукудзава поддаётся этому странному порыву. Огай в его глазах выглядит, сто́ит признать, красиво, но... как-то некстати . Словно он – красивая иллюстрация из дорогой книги, чьё-то мимолётное воспоминание, а может видение самого Юкичи. Словно Мори должен быть не здесь. Они оба должны быть где угодно, но только не здесь.       В несколько долгих затяжек Мори выкуривает сигарету и уже шарит рукой по карманам в поисках новой. В кармане брюк обнаруживается пачка, и Огай с предвкушением достаёт её, но тут же разочарованно бросает под ноги. Ему невыносимо нужно курить ещё, но на часах почти полночь, он смотрит на пустую пачку сигарет под своими ногами, на улицах фактически война, и ближайший киоск за чёрт знает сколько отсюда. Мори обречённо вздыхает, запрокидывает голову и закрывает глаза. Фукудзаве кажется, будто Огай вот-вот свалится с ног. Фукудзава знает, что обязательно его поймает.       – Хватит сверлить меня взглядом, – раздражённо бурчит Мори, не открывая глаз, точно кожей чувствует. Фукудзава не отводит взгляд, шагает бесшумно, и вскоре оказывается возле него.       – Вы слишком много курите. Это вредно.       – Жизнь в принципе штука вредная, – зло бросает Мори, теперь глядя ему в глаза. В таком освещении привычно-серая радужка обретает тёмный синий оттенок. Огай невольно засматривается.       "Отличная возможность, он не будет сопротивляться", – Фукудзава кивает своим мыслям, считая себя, отчего-то, подлецом, парой быстрых движений снимает с себя хаори и набрасывает на продрогшие острые плечи Мори. Тот лишь потерянно хлопает глазами, выглядя теперь комично и совершенно безобидно. Фукудзава едва не улыбается.       – И, всё же, Вы много курите.       – Вам до того какое дело? – почти беззлобно спрашивает Мори, выискивая нужный ответ на дне чужих глаз.       – Это моя работа, – почти ласково отвечает Юкичи, аккуратно подтягивает хаори на его плечах и запахивает его плотнее.       – Заботиться обо мне?       – Заботиться о том, чтобы Вы не умерли.       – Я так и сказал.       Пререкаться бесполезно; в словесном бою Мори у него выиграет. Тем более, когда он с самого начала прав.

* * *

      В еде Мори никогда не был переборчив. "Наверное, это плохо, – думает себе Фукудзава, – может хоть тогда бы нормально питался". В том, чтобы перекусить раз в сутки чем попало, Мори ничего дурного не видел. Порой иного выхода просто не было – если помехой не выступал скудный временами (частенько) бюджет, то всегда находилось что-то или кто-то, кто обязательно помешает приёму пищи.       – Лапша быстрого приготовления? – Фукудзава смотрит с плохо скрываемым презрением, и это выражение лица заставляет Мори искренне улыбнуться. Чужая опека больше почти не раздражает доктора. Почти.       – Ну что опять не так, право слово? Если Вы хотите лишить меня ужина, то Вам почти удалось – ещё чуть-чуть, и моя лапша испортится от одного Вашего выражения лица, – Мори язвит рефлекторно, почти инстинктивно, и чуть позже это осознание заставляет его улыбнуться шире. – Если хотите тоже, можете просто попросить, мне не жалко.       – Это вся Ваша еда за день.       Фукудзава немногословен, как всегда; Мори не уверен: его слова звучат как вежливый отказ от предложения или как очередной упрёк? Зная Юкичи, это может быть всё вместе.       – Да. И?       Мечник обречённо вздыхает, чувствуя себя, словно ему из разу в раз нужно объяснять прописную истину.       – Уверен, Нацумэ-сенсей нанял меня охранять Вас не от врагов извне, а от Вас самого.       Мори преувеличенно-заинтересованно перебирает палочками горячую лапшу, слушая вполуха. Подобные словесные баталии стали привычнее пачки сигарет во внутреннем кармане халата и холодного, едва ощутимого скальпеля в рукаве. Обычно такие перепалки заканчивались на ровном месте, как и начинались, и впоследствии быстро забывались. Но сегодня Мори захотелось немного разнообразия в их и без того нескучной жизни. Ведомый то ли хорошим настроением, что притупило инстинкт самосохранения, то ли невесть знает чем, доктор отвечает на упрёк:       – Хорошо, мамочка, впредь обещаю питаться лучше.       Первые десять секунд тишины, пока Фукудзава переваривал услышанное, Мори чувствовал себя в полной безопасности. На одиннадцатую секунду сработала интуиция, и Огай проворно выпрыгнул в окно (благо, невысоко), а вслед ему тут же отправилась тарелка недоеденной лапши и отборные ругательства, которые Мори никогда не слышал от Фукудзавы ранее.       – То есть, лучше никакого ужина, чем плохой!? – обиженно вопит Мори на выглядывающего из окна Фукудзаву. – Вы слишком много себе позволяете!       "Я слишком много Вам позволяю", – думает про себя Мори, недовольно потирая ушибленную спину. Фукудзава не сводит с него пристальный взгляд, мысленно ругаясь на себя: "А вдруг ушибся серьёзно? Или, того хуже, сломал себе что-то?". Совесть запоздалой волной окатывает с ног до головы, и Фукудзава даже открывает рот, чтобы извиниться, но Мори его опережает:       – А знаете, что? – начинает Огай такой интонацией, которой обычно ему самому устраивает истерики Элис. Фукудзава зарывает рот, позабыв о совести.       – Мне, может, тоже много чего в Вас не нравится. Но я же не распускаю руки, – Мори, наигранно прихрамывая, ковыляет к входной двери, рьяно размахивая руками. Он, то и дело, оборачивается и делает шаг вперёд только для того, чтобы бросить на Фукудзаву многозначительный озлобленный взгляд. Юкичи слушает молча.       – Один только этот Ваш шарф чего сто́ит. Ну правда, что за безвкусица? Вы сами его выбирали? Печальное зрелище. А, может, подарил кто? Не замечал за Вами сантиментальности. И, видят боги, сколько бы я его не задевал скальпелем в драке – на следующее утро он снова на Вас, как новенький. Что за магия, скажите, на милость...       Фраза обрывается на середине, когда Мори оборачивается в очередной раз и видит в пустом окне лишь развевающиеся старые занавески. Он недовольно поджимает губы, совсем как ребёнок, совершенно озадаченный и возмущённый тем, что его даже не соизволили дослушать. Когда он почти переступает порог клиники, слева в кустах слышится подозрительное шуршание, и Мори без раздумий достаёт из рукава скальпель, готовый встречать незваных гостей. Шум стихает, и Огай делает пару шагов навстречу, осматривает местность, но ничего подозрительного не находит.       – Про шарф было лишнее, – с праведным гневом в глазах произносит Фукудзава за его спиной, и только в этот момент Мори понимает, что повёлся на обманный манёвр.

/ / /

      Мори, справедливости ради, конечно же остался живой и почти невредимый. Это, всё-таки, работа Фукудзавы, и в своём деле он профессионал, как бы иногда не хотелось свернуть доктору шею и выбросить в ближайший залив. Другое дело, что Огая жизнь ничему не учит, и весь следующий день он снова слишком занят, чтобы поесть. Наспех нарезанные бутерброды ближе к концу вечера кажутся Фукудзаве ещё более плохой идеей, чем лапша. Но выбирать не приходится – быстротечное время к этому не располагает. Юкичи молча принимает предложенный Мори перекус, заваривает им чай, пока доктор горбится над очередной стопкой отчётов и прочих бумаг. Огай полностью поглощён работой, и Фукудзава решает его не отвлекать, отходит к окну, задумчиво глядя на небо. Если бы Мори был чуточку меньше занят работой, обязательно бы заметил по глазам, как в голове Юкичи медленно формируется новая идея, и кто знает, к чему она приведёт.       Весь следующий день они проводят вне больницы, разбираясь с делами в городе и за его пределами. Когда ближе к полуночи они возвращаются в клинику, измотанные, почти засыпая на ходу, Мори готов забить на всё на свете, даже на обычно расслабляющий тёплый душ, и просто завалиться спать. Но Фукудзава легко подталкивает его в сторону душевой, а сам обещает заварить им чая. Мори благодарно кивает, плетётся по коридору, пока Фукудзава берётся колдовать у плиты.       "Чай явно пахнет не так", – думает Мори, когда, закончив с душем, возвращается на кухню на запах чего-то определённо съедобного. Фукудзава у плиты сосредоточённо готовит что-то, и эта абсолютно непривычная картина заставляет Мори потерять дар речи. Юкичи замечает его, застывшего в дверном проёме, спешно поворачивается спиной, но Мори почти уверен, что увидел на его лице... смущение? Ух ты, изо дня в день всё интереснее.       – Я, конечно, далёк от повара, – Фукудзава начинает оправдываться ещё только раскладывая еду по тарелкам. – Но, подумал, это лучше, чем бутерброды.       Мори переводит взгляд с омурайсу* в своей тарелке на лицо Фукудзавы, и только сейчас замечает, как тот переживает. Ну правда, стои́т весь такой серьёзный, собранный, как будто от вердикта Мори зависит судьба всей Йокогамы, не меньше. Что за комедия, право слово.       – Приятного аппетита. Надеюсь, Вы не отравитесь.       Мори смеётся, едва не поперхнувшись, чуть не выпустив из рук палочки.       – Вы знаете, Фукудзава-доно, – отвечает он чуть погодя, с аппетитом уплетая ужин, – из Ваших рук я готов принять даже яд. Так что полно Вам беспокоиться и ешьте уже, наконец. Между прочим, очень даже вкусно.       Однако, решение, приятное в этот вечер, становится для Фукудзавы ошибкой. С этого самого момента Мори решает бессовестно эксплуатировать его в качестве повара, несмотря на отговорки, что омлет – единственное, что Фукудзава умеет готовить нормально. Умеет готовить в принципе.       Фукудзава отнекивается лишь привычки ради, а сам тихо ликует: по крайней мере, теперь Огай не заморит себя голодом. Может, отравится пару-тройку раз "шедеврами гастрономического искусства", но он же доктор, справится.

* * *

      О былых временах Мори вспоминает с улыбкой, пусть и печальной. Даже по прошествии стольких лет некоторые моменты всплывают в памяти особенно ярко; иные же отдают на коже фантомным теплом и призраками случайных прикосновений. Закат в окне переливается оттенками красного, у самой линии горизонта расплывается огненно-жёлтым, выше к звёздам расходится пурпурной дымкой. Вялые лучи тускнеющего солнца застревают в застоявшемся сигаретном дыму кабинета. Мори думает, что давно не выходил на прогулку вечером; интересно, как выглядит закат с набережной?       Узнать не удаётся. Дорога занимает немного больше, чем он рассчитывал, и когда Огай добирается к месту, чарующая многоцветная дымка серыми разводами растворяется на небе, и ей на смену приходят первые звёзды. "А, впрочем, тоже красиво", – думает Мори, пока звёзды мелко мерцают над головой, а за спиной гоняет ветер; здесь, ближе к воде, он ощущается сильнее.       – Почему-то не удивлён увидеть тебя здесь, – доносятся с ветром слова Фукудзавы, и Мори вздрагивает лишь на мгновение, инстинктивно доставая скальпель. Сигарета зажата в свободной руке. Он оборачивается резко, окидывает Фукудзаву внимательным взглядом и только после этого расслабляет немного плечи.       – Я пришёл не для боя,– заверяет его Юкичи, демонстрируя отсутствие катаны на поясе. Мори усмехается, пряча скальпель.       – Не замечал раньше за Вами такой беззаботности, Фукудзава-доно. Отчаянные времена нынче; кто знает, когда понадобится оружие.       – Я не сто́ю Вашего беспокойства, но всё равно благодарю. Будьте уверены, я смогу постоять за себя и без катаны.       – Не сомневаюсь, – бросает Мори, разворачиваясь обратно к воде. Фукудзава становится рядом, наблюдая за небосводом. Они молчат; в руке Мори тает сигарета, в их глазах отражаются звёзды, а из-за спины доносится шум ночной городской толпы.       – Однако, что Вас сюда привело?       Сигарета почти истлела, молчание казалось надоедливым и душным, и Мори решает возобновить их прервавшийся диалог.       – Подумал, прекрасная погода для прогулки.       Они замолкают снова, и Мори думает, что ошибся; молчание между ними никогда не было натянутым, а слова – необходимыми. То было давным-давно. Не удивительно, что старые привычки его подвели.       Он бросает догоревший окурок куда-то в темноту, достаёт ещё одну сигарету и спешно поджигает. Неделя выдалась та ещё, а нервы что-то стали совсем ни к чёрту. Непомерное курение грозило последствиями в будущем, но ведь до этого будущего ещё дожить нужно, верно?       – Снова взялись за старое? – кивает ему Фукудзава, окинув неодобрительным взглядом.       – Меня больше некому предостеречь, – Мори лишь пожимает плечами, даже не взглянув. Он делает ещё одну затяжку и выдыхает резче обычного.       – Впрочем, это больше не твоя работа, Юкичи.       Фукудзава хмурится. Подобного ответа от Мори и стоило ожидать.       – Боюсь, это никогда не было лишь работой.       Вот так просто, на выдохе, и даже не задумавшись. Мори замирает, не донеся сигарету до губ. Фукудзава стои́т неподвижно, словно статуя, ожидая ответа. Такое чувство, будто вот-вот исполнят смертный приговор, который он сам себе вынес, и Юкичи ждёт, когда под ногами провалятся доски, и удавка затянется на шее. Ему не выбраться живым.       – Ну и что это должно значить? – устало, едва нервно шепчет Мори, переводя на него взгляд.       – Красноречивость никогда не была моей сильной стороной, – Фукудзава склоняет голову, прикрыв глаза, и Мори думает, что он игнорирует ответ. – Но тебе ничто не мешало понимать меня даже без слов.       – Боюсь, я утратил навык.       – Весьма печально.       Раньше Фукудзаве всегда было комфортно просто молчать рядом с Мори. Молчание друг друга они, невероятно, всегда понимали правильно. Сейчас Юкичи сомневался, что Огай его понял, но напирать не хотелось, а слова больше вряд ли могли помочь.       – Вы, случайно, не голодны? – буднично интересуется Фукудзава, словно всего диалога между ними только что не было. – День был загружен, не нашлось времени даже для обеда.       Мори, слушавший до этого с подозрением, мгновенно меняется в лице.       – Понимаю. Работы в последнее время невпроворот, – кивает он, улыбнувшись уголками губ.       – Как насчёт омурайсу?       – А Вы не разучились его готовить?       – Вот и узнаете. И выбросьте, наконец, свою сигарету. Вы слишком много курите, это вредно.       – А Вам до того какое дело? – ухмыляется Мори, сверкнув глазами, но сигарету выбрасывает. С набережной они уходят вместе.

/ / /

      – "Это никогда не было просто работой", да? – Мори улыбается, перебирая палочками рис в своей тарелке. Рядом на столе настаивается чай.       У Фукудзавы дома тепло и уютно. Мори не может точно вспомнить, но верит – так было и раньше; в те редкие дни, когда он сюда наведывался. Юкичи, сидящий напротив, смотрит на него взглядом, который Огай никак не может распознать: слишком мягко, тепло и оттого непривычно. Забыто.       – Сколько лет тебе понадобилось, чтобы сказать это.       – Столько же, сколько и тебе, чтобы понять.       – Ужин был чудесный, – чуть позже подытоживает Мори, потянувшись за чаем. – Ты действительно не разучился.       – А ты сомневался? – подначивает Фукудзава с самым хитрым выражением лица. Как в старые-добрые времена. Мори на мгновение теряется в этом моменте.       – Никогда, – честно отвечает Огай, подавшись вперёд, подпирает голову рукой и не сводит с Фукудзавы пытливый взгляд.       – Однако, интересно, чем ещё ты можешь меня удивить?       – Попробуй узнать, Ринтаро.