Евгений Петрович.

      Одна из Киевских губерний. Здесь не было ничего удивительного, лишь только казак, скачущий по земле Киевской победоносной в сторону поместья. Конь хорош собой, только пыль из-под полков летит, с ржанием останавливается во двору, передавая прислуге княже скакуна своего. Алексей Петрович поправляет темный волос и ус, одежды складки, да несется на крыльцо, словно дитя малое. Оглядывается на миг на слугу — тот уже скрылся с конем в стойлах, ни слова не проронив. На глаз попадается знакомый яблоневый сад у домишка; захотелось яблока спелого, да нельзя — хозяин обидеться, что просто так плоды зеленые рвут. Армейские сапоги ступают на ковер, в доме такая же тишина, как и на улице. В тотчас к Алексею Петровичу поспешил другой слуга, кланяясь офицеру. — здравстуйте, милостивый, кого изволите видеть? — здесь, должно быть, Евгений Петрович? — здесь-здесь, вот он я, Алексей Петрович. — по ступеням выбегает юноша, лицом да видом к девятнадцати годам. Поцелуями друг друга встречают. — княже, батько ваш велел не выходить, — слуга стер со своего морщинистого лба влагу. — пусть велел, я не собираюсь терпеть этого. Передай ему, что я с Алексеем Петровичем. — юноша совсем гуляка, поэтому батько и не разрешал пересекаться с казаком Донским. Опомниться старый слуга не успел, как след простыл от тех двоих. Ухватившись за сердце больное, присел, ожидая какой раз розги.       За яблоневый сад тропа выходит в лес, там же выходит он на брег Днепра. — Евгений Петрович, размышляли вы над письмом моим, должно быть? — черные каблуки сапог увязли в глине, пока княже Дунайский блуждал по тропинке лесной. — какое ще письмо? — Евгений Петрович, разув очи свои небесные, — ах, письмо же… Я вам скажу, когда до брега доберемся… Соловьи громко щебечут здесь, да ягод грибов не надивишься. Трава зелена, свежа и пахуча у темных быстрых вод, где мельком плывут рыбы и другая дичь. Топча сапогами травушку-муравушку, двое молодых пробираются сквозь чащу темную. На светлый волос младшего Петровича луч светила, больно выжигая изумрудный глаз, небесные очи сияют, словно звезда полярная, а уста алые слова шепчут. Не мог же налюбоваться красою Алексей, так и сердце трепетало, при виде юноши.       Ножки, худые ножки Евгения Петровича аккурат ступали по песчаному брегу, слово аист белокрылый. Днепр шумный, проворный, не дает покоя. — вы изволили знать мой ответ, Алексей Петрович? — Евгений повернул свое чело, подходя ближе. — да. Извольте же. — серьезность Алексея выражало его мужественность.

Пишу я вам, сего сказать хочу,

Что люблю я Вас.

Нескромно и безбожно,

В сердце того не тая мне можно

Лишь посочувствовать,

А Вас оставить мне так сложно.

Приехал же я тогда, отпугивать

Печаль свою я стал.

Свое безбожие, безнравственность,

Мгновенно пульс мой встал,

Когда же Вас я снова повстречал,

Понял я тогда всю значимость

Вас и Ваших глаз,

Небесный взор вы свой таите

Страх и боль за раз,

Но не бойтесь, самому себе не врите.

Сердце мое лежит к Вашему

Вы — моя муза, а я поэт,

Жду же я от Вас ответ,

Мій люб’язний — по Киевскому-княжьему.

Шептал же строки эти наизусть скромно и любиво светловласый юноша, смотря на волны Днепра, Алексей Петрович вздохов и ахов своих скрыть не мог. Рубаха белая ложилась на ветру южному такими же волнами, слово прапор развиваясь. В окончании сего Евгений Петрович лег незамедлительно челом о грудь широкую Донскую, вздыхая, словно дева молодая. Алексей метнул свой взгляд изумрудный, не стихая сердце своё. — буду честен я, как вы писали мне. — Евгений обхватывал руками лицо Алексея, очами встречаясь. — люблю я вас же тоже, Алексей Петрович, но лишь мало. — как же так, Евгений Петрович? — без вашей же улыбки не буду я уста свои с вашими смыкать, пойти на грех за вас. — очи прикрываются, уста сомкаются легонько, нежно, так любиво. Объятия юношеские, шумные, проводные, словно Днепра течения, горящие сердца, пылающими углями черными…