Встретились как-то два ге(ни)я

(⁠◕⁠ᴗ⁠◕⁠✿⁠)

Фёдор отпирает ключами дверь квартиры. Он заходит внутрь, останавливаясь на пороге, откладывая связку ключей на тумбочке, стоявшую рядом, и медленно стягивая перчатки с рук, так же откладывая их на поверхность тумбочки. Он чувствует, что принёс с улицы морозный воздух, но его никто не соизволил встретить, так что навряд ли это является проблемой. Тем более он уже начинает оттаивать и даже ощущает, как из-за контраста температур к его обычно мертвенно бледным щекам приливает кровь. Фёдор очень медленно и методично раздевается-разувается, проходит в ванную комнату и сетует, что его сожитель так и не взял в привычку выключать свет в ванной. Достоевский всё так же не торопясь моет руки, растирая их даже слишком сильно, а после ещё и обрабатывает антисептиком, и, наконец, завершив все процедуры, необходимые к совершению после возвращения из внешнего мира, направляется в спальню, из которой слышно какое-то нечленораздельное бормотание и изредка раздающееся хихиканье, что, впрочем, совершенно его не удивляет. Он приоткрывает и так не полностью закрытую дверь и так и остаётся стоять на пороге, терпеливо ожидая, когда на него обратят внимание. Николай — высокий, длинноволосый, блондин с то ли одним повреждённым глазом, то ли своеобразной гетерохромией, в общем человек с весьма примечательной внешностью, — лежит на их с Фёдором двухспальной кровати, забравшись на неё прямо с ногами в домашних тапочках, которые по мнению Фёдора, несмотря на то, что за пределами квартиры никогда не бывали, всё равно оскверняют всегда идеально белое, вызывающее тем самым даже какие-то медицинские ассоциации, накрахмаленное и душисто пахнущее чистотой постельное бельё. Николай наверняка заметил стоящего в дверях Фёдора, но увы он слишком увлечён какой-то дурацкой игрушкой в телефоне, который он на вытянутых руках держит у себя над головой. Фёдор не выражает раздражения, да, собственно, не особо его и ощущает, но полушутливо про себя всё-таки желает, чтобы телефон упал его парню прямо на лицо, хотя навряд ли что-то подобное заставит Николая оторваться от того, чем он так увлечён в данный момент времени. Впрочем, внимание Николая переключается на Достоевского достаточно быстро. Он совсем безответственно отбрасывает телефон в сторону и тот брякается о пол, отчего Фёдор слегка морщится, и резво вскакивает с кровати, будто не он только что находился на ней, распластавшись в горизонтальном положении. — Господи, — восторженно ахает он, будто видит перед собой какой-то музейный экспонат или же действительно спустившегося с небес Господа, — я и не думал, что вы сегодня посетите меня, свет очей моих, — нараспев тянет Николай. Он вмиг подлетает к всё так же стоящему на пороге спальни Фёдору и врезается в него с объятиями, которые для неподготовленного, непривычного к Николаю человека, напомнили бы отчаянные попытки задушить жертву этих объятий, а не проявление нежности. Однако Фёдор уже даже не возмущается тому, что целостность его рёбер оказывается в потенциальной опасности при подобных действиях Николая, а лишь аккуратно, в противовес Гоголю совсем невесомо обвивает руки за его спиной в ответном объятии. И, несмотря на то, что его выражение лица никак не меняется, оставаясь всё таким же нейтрально-болезненным, лишь с оттенком лёгкого изнеможения — верхние веки его слегка приопущены, придавая ему несколько жутковатый вид, под глазами же красуются темноватые круги, впалые щёки совсем бледные, что контрастирует с иссиня чёрными волосами, а тонкие губы по цвету сливаются с кожей лица. Николай тем временем, не разрывая объятий, завлекает Фёдора внутрь комнаты, чему последний не противится и расслабленно следует за парнем. Николай аккуратно опрокидывает Достоевского на кровать и совсем невинно, с громким чмоком целует того сначала в одну щёку, потом в противоположную, а затем снова в первую. Фёдор слегка ухмыляется на этот жест, имитирующий христосование, — до Пасхи ещё далеко, между прочим, — но никак его не комментируют. Николай же, не дожидаясь каких-то призывов к действиям начинает медленно расстёгивать наглухо застёгнутую рубашку на Фёдоре, постепенно обнажая грудь Достоевского — такую же бледную, как, собственно, и его лицо. Фёдор вроде бы изначально понимал к чему всё клонится, но только теперь он с запоздалой реакцией слегка морщится и всё так же не проранивая ни одного слова некрепко хватается за руку Николая и слабо отводит её от себя, начиная приподниматься с кровати. Гоголь удивлённо смотрит на него, искренне не понимая такой реакции, безуспешно пытаясь прочитать что-то на никогда не выражающем ярких эмоциональных реакций лице. Фёдор замечает его обеспокоенный взгляд, и он-то как раз безошибочно угадывает расстроенность и обескураженность на лице своего парня — это не инфантильный детский каприз, тот действительно не понимает, что нашло на Достоевского. Это сложно, потому что Фёдор сам не может объяснить своей реакции. Они живут вместе уже около трёх лет, но все их близости вполне возможно сосчитать, это не будет чем-то сложным — у Николая вся энергия как правило уходит в какие-то посторонние активности, с которыми вследствие импульсивного характера сопряжена вся его жизнь, и ему чаще всего на занятие сексом не хватает исключительно физического ресурса, а у Фёдора, наверное, просто слишком низкое либидо. В любом случае, это не мешает построению их хоть и весьма нестандартных, — как минимум потому, что в России однополые отношения считаются не просто чем-то зазорным, а ещё и весьма необычным, сродни экзотике — но всё же на удивление гармоничных отношений. И моменты сексуальной близости из-за их редкости наоборот более приятны для них, из-за своей некой эксклюзивности, что ли. В общем, прежде никогда не было такого, чтобы кто-то из них отказывался от разрядки. И теперь Фёдор чувствует себя действительно неловко, оттого, что он сам даже не понимает, почему ему вдруг захотелось воспротивиться. Он не горит желанием заниматься сексом сейчас, но так происходит в большинстве случаев, и он уже привык руководствоваться правилом по типу «аппетит приходит во время еды», и, хоть это может показаться чем-то не совсем здоровым, это никогда не приводит к чему-то плохому. Фёдор глубоко вздыхает и, подняв взгляд на всё ещё стоящего подле кровати Николая с всё таким же растерянным выражениям лица, отчего тот похож на котёнка-невдуплёныша, он поднимает руки и потянув Николая за плечо, тем самым заставляя его наклониться, обвивает руками его шею. Тот обнимает его в ответ, не сразу понимая, что ему делать, но, почувствовав как под кончиками его пальцев, машинально оглаживающими Фёдора, расслабляются мышцы спины Достоевского, который поначалу был немного напряжён, он расценивает это как зелёный свет на практически все его действия и теперь гладит Фёдора осознанно и более интенсивно. Затем, он вновь аккуратно укладывает Достоевского на спину и возвращается к недорасстегнутой рубашке. Гоголь одну за другой ловко выдевает пуговички из петелек, всё ещё с лёгкой тревогой всматриваясь в лицо своего партнёра, чтобы в случае чего сразу распознать, что что-то идёт не так. Но тот никак не выражает своим видом, что ему что-то неприятно, он лишь слегка приподнимает уголки губ в подобии улыбки, — для него это чуть ли не предел в выражении эмоций — и Гоголь расслабляется, начиная действовать более уверенно. Покончив с пуговицами, Николай безмолвно заставляет Фёдора слегка приподняться, и когда тот делает это, Николай стаскивает с него рубашку, оставляя его торс полностью голым — исключение составляет оставшийся на шее, тускло поблескивающий нательный крестик. Николай заостряет внимание на нём и легонько тянет за цепочку — у Фёдора грешным делом мелькает мысль об игре с удушением — затем отпускает её и обводит кончиками пальцев её по контуру, невольно соприкасаясь с чувствительной кожей, отчего у Фёдора пробегает табун мурашек по затылку. В порыве какой-то необъяснимой нежности Фёдор тянется рукой к лицу Гоголя. Он широко оглаживает его, слишком гладкую для мужчины, щёку и тянется пальцами к глазам Николая. Тот восхищённо прикрывает их, и Достоевский проводит кончиками пальцев по векам, совсем не надавливая, а подушечки его пальцев легонько щекочут белые ресницы. В какой-то момент Гоголь перехватывает ладонь Фёдора и мокро целует её тыльную сторону, а потом, аккуратно опустив её обратно на кровать, одаривает такими же влажными поцелуями грудь Достоевского. Тот судорожно вздыхает и приподнимаясь с поверхности кровати и вновь обхватывая шею Николая прижимается к ней губами, всасывая кожу, — какого бы неприступного недотрогу он из себя не строил, для того чтобы расплалить его не так уж много и надо, всего лишь быть Николаем Гоголем, — отчего вызывает у Гоголя тихий полустон. Он ещё какое-то время обнимает его вот так, полностью вжимаясь в него лицом, а затем возвращается обратно на белые простыни, как будто на вот этот порыв страсти израсходовал все эмоциональные и физические силы, которые когда-либо имел. Николай же наоборот как будто воспрянул духом, все его действия наконец приобрели свойственную ему активность и настойчивость. Он снова прижимается губами к груди Достоевского, оставляя на ней бледный засос, а затем спускается поцелуями по животу, постепенно доходя до кромки брюк. Он с протяжным вжиком, который в тишине, к которой они оба уже привыкли, кажется непозволительно громким, расстёгивает ширинку, затем пуговицу и стаскивает брюки Фёдора до колен, с интересом учёного рассматривая выпуклость в районе паха на белых боксёрах. Фёдор, возмущённый таким быстрым — во всяком случае для него — ходом событий, приподнимается на локтях, недовольным взглядом окидывает полностью одетого в разноцветные домашние шмотки Гоголя и, садясь полностью, начинает стаскивать одежду с Николая с обычно несвойственной себе небрежностью и торопливостью. Он предпочитает не тянуть кота за яйца, а Николая за его восхитительно длинную косичку, поэтому через, наверное, минуту Гоголь стоит перед ним полностью обнаженным. Достоевский вновь тянет Гоголя на себя и они наконец-то соприкасаются губами — а совместно с этим ещё и своими эрекциями. Они долго и тягуче целуются, а когда наконец отлипают друг от друга, — между их губами на мгновение образуется ниточка слюны — Гоголь полностью стягивает брюки с Фёдора, а затем та же участь постигает и боксёры, чью идеальную чистоту теперь нарушает небольшое мокрое пятнышко предэякулята. Николай не планирует больше затягивать и отводит одно бедро Фёдора в сторону, и тот, поняв что к чему, раздвигает тонкие ноги. Николай наклоняется к его промежности и оставляет на головке члена лёгкий поцелуй, затем вновь выпрямившись, он тянется пальцами между половинок, оглаживая сухой вход. Фёдор дёргается и хочет что-то сказать, но Николай опережает его. Он тянется к своей одежде, разбросанной по полу, и из кармана домашних штанов достаёт тюбик смазки, на что Фёдор ухмыляется — что ж, то, что Гоголь готовил всё это заранее, в ожидании его прихода, достаточно очевидно, но приятно всё-таки увидеть этому прямое подтверждение. Николай тем временем выдавливает на пальцы смазку и, пожалуй, немного перебарщивает с этим, но Фёдор не жалуется, только слегка мычит, когда холодная субстанция касается его чувствительных мышц. Николая проникает внутрь всего лишь кончиком одного пальца, но Фёдор уже чувствует, что готов кончить прямо сейчас, и он бы искренне посочувствовал Гоголю, который наверняка возбуждён не меньше, чем он, да при этом ещё и не получает никакой стимуляции, но он слишком сосредоточен на собственных ощущениях. Впрочем, Гоголь не жалуется, перед ним открывается такой прекрасный вид на расхристанного Достоевского, что он готов смотреть на это вечность, даже не прикасаясь к себе. Палец Гоголя скользит глубже и вскоре оказывается погруженным по основание. Николай чуть-чуть выжидает, ничего не делая, а потом начинает медленно прокручивать его внутри по часовой стрелке. Немного погодя, он медленно вынимает его и теперь приставляет ко входу Фёдора два щедро смазанных пальца. Он так же медленно погружает их внутрь и достаточно скоро натыкается на простату. Николай надавливает на нее с удовольствием наблюдая за зажмурившимся и даже слегка выгибающимся на постели Фёдором. Третий палец за сим проходит практически без сопротивления. И тогда Гоголь, сгорающий от нетерпения и абсолютно точно готовый забрать свои мысли о том, что ради лицезрения такого Фёдора он готов отказаться от прикосновений к самому себе, — не готов, плоть слаба — наконец приставляет ко входу не кончики пальцев, а головку своего члена. Он входит всё так же медленно, а Фёдор невольно сжимается, что ещё сильнее усложняет задачу — туго, невыносимо туго. Но сохраняя аккуратность в своих движениях Николай входит практически полностью и останавливается, давая им обоим время на передышку. Он начинает медленно двигаться, постепенно увеличивая темп и ощущая, как волны удовольствия проходят по всему телу. Фёдор же блаженно жмурится и на особенно глубоких толчках слегка постанывает, и среди его стонов Николай периодически слышит почти жалобное: «Коля», и он солжёт если скажет, что ему это не льстит. Но чем дальше в процессе, чем ближе к его логическому завершению, тем более отрешённым, невовлечённым становится Фёдор. Николай знает его достаточно, чтобы понимать, что это нормально, но именно сегодня Гоголю хочется, чтобы в момент оргазма Фёдор ментально присутствовал рядом с ним, поэтому он аккуратно зовёт: — Федь, — Фёдор поднимает на него затуманенный взгляд, и Николай продолжает только дождавшись, когда тот хотя бы слегка прояснится, — хочешь анекдот? Фёдор в непонятках смотрит на него, но когда до него доходит смысл произнесённого, он слабо ухмыляется и кивает. — Ну, смотри, — довольно начинает Гоголь, не прекращая фрикций, — ебутся, значит два гея, а один другому говорит, — здесь Николай переводит дыхание и как ни в чём не бывало продолжает, — «Хочешь анекдот?», второй кивает, ну, тот ему и говорит: «ну, смотри, ебутся, значит, два гея…»

(⁠✿⁠^⁠‿⁠^⁠)