Гореть

Именно поэтому Адам и просыпается: из-за гудения чужой боли. Этот звук его будит, да, но не пугает. Такое уже не первый месяц. Он уже привык этого ожидать, понемногу примиряясь с мыслью, что это навсегда. В отличие от Михаила, который хоть и влился в быстротечный темп человеческой жизни, но мыслил по-прежнему в первозданных масштабах. Ему потребуется больше времени, чтобы свыкнуться с действительностью. Но ничего страшного, ведь Адам всегда будет рядом. Он выныривает из колыбели сна медленно, плавно, как парящее семя одуванчика, но чувствует, что Михаил моментально переключает на него своё внимание. Адам чувствует его стыд и мгновенно тянется к нему, чтобы успокоить; он не против, когда Михаил проявляет перед ним слабость. Это нормально и всегда было нормально. Михаил очень сильный, но с Адамом ему не обязательно быть непрошибаемым. Михаил реагирует, как и всегда в подобных случаях: со смущённой дрожью благодати и приливом неловкой нежности. И Адам дарит ему ответную ласку. В этом действительно нет ничего страшного. Он только рад подставить плечо в подобной ситуации, несмотря на ещё не утихшую ярость из-за того, что такая необходимость вообще возникла. Адам не особо любит появляться в виде проекции, уж слишком это напоминает период бестелесного существования внутри Клетки, но в данной ситуации это не напрягает. Он поднимается из глубин их с Михаилом общего сознания, отделяясь настолько, чтобы материализоваться рядом. Михаил, как это теперь всегда случается, хватается за него. Ненамеренно, просто не любит отпускать, всё ещё боится на каком-то уровне, что Адам вдруг исчезнет. Адам не возражает. Этот страх возник не на пустом месте. Кто-то посторонний, пожалуй, и не заметил бы признаков боли в том, как Михаил сидит на их кровати, ссутулив плечи. Адам вздыхает — скорее действие, чем движение воздуха — и кладёт ладонь ему на спину. — Так себе денёк? — заговаривает вполголоса. Михаил фыркает, но подаётся к его руке и отвечает натянуто: — ...Да. Обычно, когда ангелы умирают, их благодать выгорает из вместилища, а сами они переносятся в Пустоту. Вместилище повреждено, ангел травмирован, но по большому счёту остаётся целым, и его можно вытащить из Пустоты невредимым. Михаила же разорвало на куски. Раздробило и разбросало частицы по всему свету, саму его суть уничтожило. Джек его воскресил, и хотя технически Михаил вновь стал цельным, но шрамы останутся навсегда, как физические, так и ментальные. Адам — врач, кому как не ему это понимать. Он не мстителен, и ему больше не снится, как из Клетки вызволяют Люцифера, а не его, но на одну жгучую секунду он всё же думает, что готов прикончить своих сводных братьев за это. За то, что провели Михаила, заставив приблизиться к Чаку. Изгнать боль полностью ему не под силу, но кое-чем он всё же может помочь своему самому близкому компаньону, своему дражайшему другу, своей единственной любви. Михаил тихо охает, когда Адам целует его в поясницу. Напряжение начинает отступать, медленно, постепенно, как исчезающее пятно. — Достанешь крылья? — просит Адам, начиная разминать ему спину. Это поможет, но только если сделать всё как следует. Михаил роняет голову на грудь, но подчиняется, ответив хриплое, несколько натянутое: — Хорошо. Проявлять свои крылья для Михаила не слишком простая задача. Он с ними не родился, ведь на заре его юности Небес ещё не существовало (Адам влюбился в того, кто появился ещё до концепции линейного пространства, но попробуйте объяснить это дамочкам в церкви, которые неустанно интересуются, не появилась ли у него девушка). Крыльями он обзавёлся уже позднее и, по собственному признанию, так и не смог воспринимать их как часть себя. В юности они казались ужасно громоздкими, попытки летать выходили неуклюжими и неловкими. И даже в былые времена места приживления крыльев порой болезненно давали о себе знать. Сейчас потребовалось какое-то время, чтобы их вытащить, сжав достаточно, чтобы уместились в этом измерении. И как всегда при виде них, у Адама сбилось дыхание. По большей части они ослепительно белые, как на классических изображениях ангелов (и хотя сам Михаил этому не рад, считая их невзрачными по сравнению с пёстрыми крыльями других ангелов, для Адама они прекрасны), но некоторые пёрышки имеют серебристый отлив, точно миниатюрные зеркальца. Крылья Михаила напоминают Адаму Салар-де-Уюни, где можно прогуляться, словно бы среди звёзд (они там ещё не были да и вообще почти не покидали коттедж с тех пор, как Адама опять вышвырнуло во тьму, а Михаила разорвало на частицы, но в планах это есть. Ещё немного — и они смогут выходить куда угодно без чувства страха и тревоги). Время в Аду оставило на крыльях свои шрамы, местами посеревшие и потускневшие перья толком так и не отросли, но при всём при этом Михаил в глазах Адама стал лишь ещё красивее. Михаил морщится, когда Адам дотрагивается до крыльев (даже без учёта боли они очень чувствительные, и на Небесах Михаил никому не позволял их касаться). Адам замедляется, действует максимально бережно, выискивая и разминая узлы в неземной мускулатуре. Нащупывает одну из масляных желёз и сдавливает пальцами, пока не выделится секрет, который он затем распределяет по перьям, отчего те приобретают серебристый блеск, словно бриллианты. Перья странные на ощупь — скорее идея крыла, чем само крыло — но в то же время очень мягкие. Михаил по сути своей — пламя, жизнь и свет, он подобен живому солнцу, его крылья в руках очень горячие, и не будь Адам к нему привыкшим, он бы обжёгся. В очередной раз сражённый тем колоссальным доверием, какое ему оказывают, Адам склоняется вперёд и припадает поцелуем к вершине одного крыла. И тогда Михаил, который как-никак брат Гавриила и Люцифера, заезжает крылом ему по лицу, набив полный рот перьев. — Ах ты!.. Сукин сын, — Адам отплёвывается. — Вот как ты обращаешься с любимым существом, — причитает он, а Михаил только посмеивается, впрочем без капли яда. Пусть Адам не чувствует, но его старания действительно дарят облегчение, и подобная выходка — прямое тому доказательство. Как ни удивительно, Михаил бывает по-своему игривым. — С любимым из людей, — поправляет архангел. Он не может развернуться, иначе пройдёт крылом прямо сквозь проекцию Адама, а такие штуки их обоих непонятно почему нервируют, поэтому он просто тянется себе за спину и крепко берёт Адама за руку, вместе с тем обнимая его изнутри своей благодатью. — Просто любимым. — Ой, замолчи, — будь Адам сейчас в своём теле, он бы точно покраснел, как помидор. Вот что бывает, когда тебя оставляют за бортом — становишься придурком, который и через тысячу лет не может нормально воспринимать комплименты. Он достаёт изо рта последнее перо (они одновременно и холодят, и обжигают, всё равно что проглотить комету) и принимается щекотать им чужую шею, отчего Михаил, охнув от неожиданности, хохочет и извивается. — Дай мне закончить. Михаил опять смеётся, но вертеться перестаёт. Они не болтают — не потому что нечего сказать, а потому что знают друг друга уже так давно, что в словах нет нужды. Адам даёт себе расслабиться, расчёсывая, массируя и разминая крылья, утопая во мраке их спальни, в тёплом воздухе, в жаре кожи Михаила и чистом запахе звёздной пыли от его благодати. Он чувствует, что благодаря его действиям напряжение понемногу отпускает Михаила, покуда боль медленно тает, словно ледник. Ещё недавно Михаил сидел неподвижно, скованный от напряжения. Теперь же его стараниями расслабился, однако Адам, сосредоточенный на болевых отголосках, которые ещё цепляются за края сознания архангела, не сразу замечает, что помимо боли пришли и кое-какие новые ощущения, пока Михаил не начинает толкаться крыльями ему в руки и тихо мычать. Адам замирает, прислушиваясь к отзвукам его эмоций. — О, вот оно что? — лукаво улыбается он и вновь начинает расчёсывать крылья, только теперь уже более целенаправленно, выискивая особые места. — Это ты виноват, — утробно стонет Михаил, выгибаясь и прижимаясь к нему спиной. Он говорит это с праведным возмущением, которое обычно хорошо получается, да только низкое придыхание в голосе пускает всё насмарку. От этого мученического и голодного тона у Адама по спине бегут мурашки. Желание постепенно затмевает боль, пусть и не до конца, но уже сейчас Адам мог бы остановиться, чтобы они занялись кое-чем другим, и если соблюдать осторожность, то всё будет в порядке. Можно остановиться прямо сейчас. Но разве так интересно? Он продолжает перебирать перья, пока наконец не натыкается на одну из крупных масляных желёз у основания крыла. Оперение вокруг неё влажное и производит мокрый чавкающий звук, когда он погружает туда пальцы и нащупывает саму железу. Михаил со стоном поворачивает голову, пытаясь поймать его взгляд. — Адам... Адам наклоняется вперёд и прихватывает его зубами за загривок, сжимая и разжимая пальцы. Масляный секрет обильно течёт по пальцам, а Михаил отрывисто поскуливает, почти шокированный собственными ощущениями. Адам чувствует вскипающее внутри желание и отстраняется ровно настолько, чтобы не дать его эмоциям захлестнуть себя. Хочется продержаться хотя бы ещё немного. — Я ещё не закончил, — шепчет Михаилу на ухо. — Потерпишь? — Ты-... — Михаил вынужден перейти на енохианский, дабы выразить всю степень своего негодования. Адам почти уверен, если сообщить рядовому солдату ангельского воинства, что архангел Михаил знает такие выражения, вас сочтут поехавшим. Перевод с енохианского на английский — дело довольно мудрёное, но если максимально дословно, то Михаил сказал: "блядский грёбаный провокатор". Адама это очень веселит, и дабы сберечь достоинство Михаила, он делает вид, что не замечает, как при этом гудит и искрит его благодать. — Давай так, — он подаётся вперёд, бёдрами прижимаясь к спине Михаила. — Если дашь мне до конца начистить тебе крылья, я позволю тебе трахнуть меня, как захочешь. — Ты позволишь мне это в любом случае, замечает Михаил, вновь оборачиваясь и пытаясь заглянуть в глаза. Адам кусает его прямо за ухом, а затем зализывает это место языком, отчего Михаил тихо поскуливает, роняя голову вперёд. — То есть ты не слишком заинтересован? — спрашивает Адам. Грязный приёмчик, ведь он в курсе, что по части соревновательного духа Михаилу нет равных. Тот сразу же выпрямляется, и Адам чувствует его решимость прочнее стали. — Разумеется заинтересован, — голос низкий и голодный. — А ты? Одно из преимуществ сосуществования в одном теле со своим спутником жизни таково, что Адам прекрасно чувствует, как Михаил его хочет, это желание медовой лавой наполняет лёгкие и растекается в животе, и весь этот зверский голод и вся мощь направлены на Адама, будто стрела. Перед глазами проносятся образы того, что Михаил намерен с ним сделать, когда победит. Никто на всём белом свете не полон такой решимости, не сосредоточен и не настроен достигнуть цели сильнее, чем Наместник Михаил, Принц Небесный. У Адама нет буквально ни единого шанса на победу. Хорошо. — Конечно, — мурлычет он. Это испытание на выдержку для них обоих, но больше для Адама (по его мнению), потому что он хочет проиграть, хочет, чтобы Михаил прижал его к кровати и продемонстрировал свою новообретённую изобретательность, проделав с ним столько богохульственных вещей, сколько пожелает (а Михаил в этом плане оказался действительно весьма изобретательным и полным энтузиазма). Очень нелегко продолжать наводить лоск на крыльях, когда мысли переполняются возможностями на ближайшие несколько часов. Все руки перемазаны масляным секретом, от чистого электрического запаха голова идёт кругом. Он сглатывает — скорее по привычке, чем по необходимости, и углубляется пальцами в железы, слыша, как Михаил скрипит зубами от сдерживаемых стонов, но крылья у него всё равно подёргиваются и трепещут, и Адам только рад, что в спальне не так много вещей помимо кровати. (Они, так сказать, приобрели этот коттедж незадолго до того, как обоих... не важно. Они планировали украсить его сувенирами со своих путешествий. Эта идея всё ещё актуальна для той поры, когда они привыкнут покидать пределы дома, на который Михаил наложил плотную защиту, дольше чем на несколько минут, не схватив при этом приступ неконтролируемой тревоги. Теперь у них есть время. Всё впереди.) — Что... что ты сделаешь, если победишь? — спрашивает Михаил натянутым голосом, хриплым от едва сдерживаемого голода. — Как поступишь? — Я... — Адам тщится собрать в кучу затуманенные мысли. Однако не успевает сформулировать ответ, как Михаил продолжает: — Полагаю, это не имеет значения, — рассуждает он, притираясь к Адаму тёплым телом. — Потому что тебе не победить. Это я выиграю. Выиграю и возьмусь за тебя так, что ты и думать забудешь обо всём на свете, кроме меня... Дыхание у Адама перехватывает, зарытые в перья пальцы сбиваются с ритма. Его проекция мерцает из-за ускользающего самоконтроля. От запаха ангельских крыльев его охватывают лёгкость и головокружение. Он чувствует от Михаила жажду обладания, словно окутывающее тёплое одеяло, его нежность, его любовь, его вожделение. С каждой секундой всё труднее помнить о том, что нельзя поддаться этому пламени и дать себя унести. — Я почти закончил, — сообщает он и наклоняется вперёд, чтобы запечатлеть поцелуй у основания шеи. — Если вытерпишь ещё немного, то делай всё, что пожелаешь. Михаил совершает глубокий вдох, задерживает, выдыхает. Получается на удивление естественно, хотя Адам не уверен, что тот дышит в своей истинной форме. Руки архангела стискиваются на постельном белье, словно он сдерживается от того, чтобы вцепиться в Адама или самого себя. Адам ускоряется, стараясь и пригладить, и промассировать ему крылья как можно быстрее. Они очень тёплые, очень лёгкие — пускай Михаилу они порой кажутся чужеродными, Адам их таковыми не считает, для него они так же полны жара и жизни, как и сам Михаил. Адам подчас испытывает бесконечную благодарность за них, за то, что имеет возможность к ним прикасаться, за то, что такой, как Михаил, рядом с ним постоянно, каждый день, а его благодать и собственная душа подходят друг другу, как ключ и замок... ...Архангел издаёт низкий звериный рык, и Адам вспоминает, что Михаила ведь точно так же, как его, когда-то списали со счетов, признали бесполезным, бросили гнить, и подобное восхваление с непривычки может показаться чрезмерным. Он мягко целует Михаила в висок и открывает себя его глазам, давая увидеть всю правду, а затем возобновляет своё занятие. Когда он наконец добирается до самых кончиков, крылья уже заходятся непрерывной дрожью. Сквозь зубы вырываются тихие стоны, хотя при желании Михаил мог бы их сдержать, но в этом нет нужды, он чувствует себя в безопасности, его благодать шепчется с человеческой душой. Он знает, что Адам ни за что не причинит ему вред. Адам распределяет масляный секрет по последним оставшимся перьям и отодвигается, чтобы Михаил не задел его крылом по лицу. Михаил издаёт на удивление птичий клёкот и разворачивается всем телом, чтобы увидеть, как Адам, глядя на него с широкой улыбкой, помещает измазанные маслом пальцы в рот. Проглотить по-настоящему он не может, но и самого этого жеста достаточно, чтобы увидеть, как глаза Михаила расширяются и чернота расплывшихся зрачков оставляет по краям лишь тонкий ободок сверхъестественного звёздно-голубого цвета. — Ну? — вопрошает Адам. Михаил прищуривается, растягивая губы в проказливой ухмылке, которая в одинаковой степени и пугает, и заводит, а затем мир для Адама переворачивается вверх тормашками, закручиваясь лентой Мебиуса, после чего он падает на кровать, а Михаил меняет их местами, возвращая его разум обратно в тело. И прежде чем Адам упадёт лицом вниз, сильные руки (сильнее, чем у любого смертного) ловят и переворачивают его, заваливая на лопатки. Теперь уже Михаил в форме проекции нависает над ним с блудливой улыбкой и потемневшими от голода глазами, зажав его ногами с обеих сторон. Адам стонет и прогибается в спине. В форме проекции возбуждение чувствовалось скорее абстрактно и отдалённо. В собственном же теле ощущения усиливаются вдвое, кровь ревёт в жилах, твёрдый член жмётся к животу, и удовольствие опьяняюще сильное. Почти настолько же опьяняющее, как сам Михаил; его проекция странная на ощупь, слишком лёгкая, вибрирующая от его мощи. Будто прикасаешься не к живому существу, а к кукле, при помощи которой можно взаимодействовать с тем, кто огромен, как гора, и прекрасен, как звезда. От нестермимого ощущения, с которым пламя Михаила лижет его кожу изнутри, Адам тянется за поцелуем. Михаил с жаром ему отвечает. На первых порах он с долей сомнения относился к идее поцелуев, до тех пор пока, по его словам, Адам не объяснил, что для него значит хороший поцелуй. По всей видимости следующие пару недель Михаил размышлял, как и при каких условиях он бы с ним поцеловался, пока наконец не сдался и не спросил напрямик. Он быстро учится, быстрее, чем кто-либо мог предположить, и у него есть ориентир в виде положительной обратной связи от Адама — и вот теперь меньше чем через минуту Адам уже скулит ему в рот и толкается бёдрами, пока внезапно не оказывается обездвижен благодатью. Михаил отстраняется. У него необыкновенные глаза — технически Адам видит собственный цвет глаз, но его перекрывает яркий космически-голубой оттенок, какого не встретишь на Земле. Михаил улыбается, одновременно мягко, собственнически и мрачно от дикого голода, и наклоняется, чтобы прикусить его за угол челюсти. По ощущениям это немного похоже на то, как держать в ладони кубик льда, немного на то, как провести рукой сквозь пламя свечи, и совсем не похоже ни на что человеческое, но ведь это Михаил — так даже лучше. — Теперь в моём темпе, красавчик, — мурлычет архангел. — В моём. — В твоём, — отчаянно соглашается Адам, натягивая путы благодати. — Ну же, Михаил, — он запрокидывает голову, предлагая себя. — Возьми свой приз. И Михаил берёт. Несколько часов спустя, когда они уже закончили — могли бы продержаться ещё дольше, но уже бы наскучило — Михаил прислоняется к изголовью кровати, уложив на себя взмокшего, измождённого Адама. Тот тихо мычит, укладываясь поудобнее, чтобы уткнуться лицом ему в шею. Михаил не стал при помощи чуда приводить его в норму — Адаму нравится этот сорт боли — а убрал только некоторые последствия их веселья, такие как сперма и масляный секрет, и теперь нежно обнимает душу Адама своей благодатью, успокаивающе, словно завернув в огненное одеяло. — Прости, что разбудил, — наконец нарушает молчание Михаил. Адама веселит его изнурённый тон. — А похоже, что я чертовски против? Михаил улыбается и поглаживает его по спине. — Не особо, — отвечает он, но чувствуется что-то непонятное в тембре его голоса и странных колебаниях благодати. — Эй, эй, — Адам приподнимается, устанавливая зрительный контакт и тянется рукой к его лицу. Михаил льнёт к его ладони, взгляд мягкий и изучающий. — Всё в порядке, — заверяет он. — Мне хочется, чтобы тебе стало лучше, и я готов помочь. Я люблю тебя. Понятно? — Как будто я мог забыть, — тихо отзывается Михаил, попытавшись выдержать обыденный тон, но запевшая от этого напоминания благодать выдаёт его с потрохами. Он тянется вперёд так, чтобы они соприкоснулись лбами. — И я тебя люблю. — Навечно это или нет, я всегда тебе помогу, — клянётся Адам. — Теперь у нас есть время. Михаил в ответ улыбается. Физическая боль никуда не ушла, всё ещё подступая с краёв, но Адам чувствует, что в самом корне поправить дело удалось; как срастающаяся кость, как медленно затягивающаяся рана. — Всё время мира.