Стереть бы улыбку с его лица

Сколько аль-Хайтам себя помнит, эта боль неотступной тенью следовала за ним, омрачала каждый его день, настигала в самые неподходящие моменты. Не существовало лекарства, способного помочь ему, просто потому что его недуг не было принято считать болезнью. «Это судьба», — говорили ему. «Это дар свыше, благословение, дарованное Селестией, ты должен ценить его», — чушь и пустая брехня, вот что он думал. Сколько аль-Хайтам себя помнит, он презирал само явление родственных душ. Почему он должен страдать, пока другой человек, который, вероятно, находится на другом конце Тейвата, живёт счастливой и полноценной жизнью? Аль-Хайтам вот, например, никогда не улыбался. Он не видел ничего романтичного в причинении боли совершенно незнакомому человеку, с которым, может, никогда и не встретится. Лет до восьми, впрочем, всё было не так уж и плохо. Боль ощущалась не более чем лёгкой щекоткой, будто кто-то кончиком пера проводит по сердцу. Её легко было игнорировать, поэтому аль-Хайтам не так уж сердился на своего соулмейта — точнее говоря, попросту не думал о нём. Аль-Хайтам рос, и боль эволюционировала вместе с ним — начавшись с едва заметной щекотки, она переросла во вполне ощутимый дискомфорт; дискомфорт спустя пару лет всё больше походил на лёгкие покалывания; ещё через год эти покалывания стало практически невозможно игнорировать. Ближе к пятнадцати годам от того невесомого пёрышка ничего не осталось — теперь сердце аль-Хайтама будто сдавливали стальными тисками. Приступы бывали короткими, но чаще — длинными. Некоторые из них можно было перетерпеть, стиснув зубы, а другие заставляли сгибаться пополам и молить о том, чтобы сердце не выдержало. Порой аль-Хайтаму казалось, что его соулмейту губы судорогой свело, и тот попросту не может не улыбаться.

***

Аль-Хайтам познакомился с Кавехом в Академии, и когда тот подарил ему первую улыбку, такую яркую, что сердце пронзило копьём — всё встало на свои места. Конечно, аль-Хайтам ни в чём не признался Кавеху, но этот назойливый старшекурсник по какой-то непостижимой причине целью своих ежедневных приставаний выбрал именно его. Не какого-нибудь новенького архитектора с Кшахревара, с которым у Кавеха хотя бы интересы совпали, а именно его — аль-Хайтама. Пару раз даже вынудил аль-Хайтама задаться вопросом: точно ли Кавех ни о чём не догадывается? «Если и догадывается, — думал аль-Хайтам, упрямо игнорируя жгучую боль в сердце, пока Кавех беззаботно щебетал об очередном своём проекте, то и дело с улыбкой поглядывая на аль-Хайтама, — то он настоящий садист». — Ну, что скажешь? — Кавех нетерпеливо заёрзал, глядя на аль-Хайтама горящими глазами и непонятно зачем пытаясь выклянчить его одобрение. А аль-Хайтам только и думал о том, как бы стереть улыбку с лица Кавеха. — Эта конструкция выглядит непрактично, — бесстрастно резюмировал аль-Хайтам, и это сработало. Улыбка тут же сползла с лица Кавеха, брови сошлись над переносицей, а изо рта посыпались доказательства его — аль-Хайтама — недалёкости и творческого кретинизма. Неожиданно для себя аль-Хайтам обнаружил, что выслушивать колкости Кавеха в разы приятнее, чем терпеть постоянную боль — с этим открытием жить аль-Хайтаму стало во много раз проще. Теперь уже чрезмерное присутствие Кавеха в его жизни больше не казалось аль-Хайтаму одним сплошным минусом, ведь если выбесить Кавеха хорошенько, то всякое желание улыбаться у того отпадёт. А, как оказалось, с этой задачей аль-Хайтам справлялся лучше кого бы то ни было.

***

Если быть до конца откровенным, аль-Хайтам совсем не ожидал, что его план по избавлению себя от сердечной боли продержится дольше месяца, в крайнем случае — двух. Какой человек в здравом уме согласится на добровольной основе подвергать себя снова и снова жёсткой — и не всегда заслуженной — критике со стороны так называемого «друга»? Вот и аль-Хайтам думал, что Кавех не настолько ещё сошёл с ума. Аль-Хайтам недооценил Кавеха. Тот был не просто поехавшим на голову — он был чёртовым гением (не то что бы аль-Хайтам когда-либо это отрицал). Кавех каждый раз вспыхивал с его комментариев, как спичка, разжигал ожесточённые споры на пустом месте и даже в стенах Академии не стеснял себя в выражениях. Но. Кавех единственный мог услышать то, что не было сказано. И пусть он злился, ворчал, сыпал колкостями — он понимал аль-Хайтама. Однажды, сидя под деревом в саду, куда притащил аль-Хайтама после занятий, Кавех спросил в лоб: — Хайтам, у тебя есть соулмейт? Аль-Хайтам отвечать не стал, старательно делая вид, будто слишком сосредоточен на чтении. Неужели Кавех всё-таки?.. — У меня вот его нет, — вздохнул Кавех. Он лежал на траве, подперев руками голову, разглядывал плывущие по небу облака. — И, кажется, никогда не было. Во всяком случае, лучше уж так, чем если он был, но… — Кавех махнул рукой в воздухе, не желая договаривать: «умер». — Знаешь, я ни разу в жизни не испытывал той самой боли… А так хотелось бы понять, о чём все вокруг говорят. Аль-Хайтам хотел сказать: «Ты понятия не имеешь, каково это. Должен быть благодарен, что тебе не приходится изо дня в день терпеть жуткую боль». Вслух же аль-Хайтам произнёс: — У меня тоже нет соулмейта. И Кавех вдруг сделался таким довольным, словно отсутствие у него самого родственной души не печалило его вовсе. Он улыбнулся едва заметно, слегка приподняв уголки губ — это было похоже на то самое пёрышко, которое щекотало, дразнило, но не причиняло аль-Хайтаму никакой боли.

***

Они поссорились снова, но впервые — по-настоящему. Эта ссора стала концом их совместного исследовательского проекта и жирной точкой в их дружбе. Они не помирились ни через день, ни через месяц, ни через полгода. А на следующий год Кавех выпустился из Академии, и больше они даже в коридорах не сталкивались лицом к лицу. Годы шли, боль слабее не становилась. Аль-Хайтам заново учился с нею жить, не имея больше возможности хоть иногда её контролировать. Но всему есть свой предел. Дошло до того, что однажды Генерал махаматра застал секретаря Академии валяющимся без сознания на полу собственного кабинета. Когда же аль-Хайтам очнулся, то обнаружил себя в Гандхарве под пристальным надзором Тигнари. Аль-Хайтам никогда и никому, за исключением своей ныне покойной бабушки, не рассказывал о родственной душе. Но когда к допросу, инициированному врачебным интересом Тигнари, подключился Сайно — пришлось рассказать. Сухо, опираясь исключительно на голые факты, лишь бы эти двое от него отвязались. Тигнари, тем не менее, оказался необычайно прозорлив: — Для твоего же блага лучше бы тебе поговорить с ним. Аль-Хайтам непрошенный совет никак не прокомментировал, только забрал выписанное ему лекарство, поблагодарил Тигнари — Сайно удостоился лишь лёгким кивком, — после чего наконец вернулся в город. Один — и его это более чем устраивало.

***

Тем не менее, когда Кавех объявился у него на пороге, аль-Хайтам не захлопнул дверь перед его носом, а впустил внутрь. В свой дом и в свою жизнь. Аль-Хайтам твердил себе, как мантру, что главная причина держать Кавеха на расстоянии вытянутой руки — это способ обеспечить себе же самому комфортное существование. По ночам он надевал звуконепроницаемые наушники с мыслью, что взаимный обмен колкостями с утра избавит его от сердечной боли как минимум на пару часов. Готовил ужин на двоих, размышляя, как бы в этот раз прокомментировать отсутствие кулинарного таланта у своего соседа, когда они сядут вместе трапезничать. Очень скоро Кавех заполнил собой всё личное пространство аль-Хайтама. И он расслабился. Когда Кавех корпел над очередным проектом, он целыми днями просиживал в своей комнате и почти не улыбался — то был один из таких дней. Аль-Хайтам всё реже испытывал приступы боли в последнее время и пребывал в отличном расположении духа, а потому один-единственный раз решил пропустить приём лекарства, назначенного Тигнари. И к концу дня об этом сильно пожалел. Аль-Хайтама по возвращению домой встретил Кавех, но не бросил как обычно в него шпилькой, проходя мимо, а едва ли не с объятиями на него накинулся, так был счастлив. Очевидно, Кавех сгорал от нетерпения поделиться с кем-нибудь радостной новостью, и не имело особого значения, будь то аль-Хайтам или случайный прохожий. — Представляешь, они одобрили мой проект! И мне даже не придётся ничего переделывать! — Кавех расхаживал туда-сюда по гостиной, разговаривая скорее сам с собой, нежели с аль-Хайтамом. На губах его сверкала широкая искренняя улыбка, а аль-Хайтаму хотелось умереть. Он вцепился в спинку ближайшего кресла с такой силой, что пальцами едва не продырявил обивку, но даже это ощущение не помогло отвлечься от боли, рвущей сердце на мелкие лоскуты. Аль-Хайтам больше не слышал болтовни Кавеха — все звуки доносились до него будто из-под толщи воды, и лишь его собственное сердцебиение оглушительным набатом било по ушам. Кавех стоял к аль-Хайтаму спиной, не обращая внимания на его подозрительную молчаливость. Аль-Хайтам, схватившись за сердце, будто это могло хоть чем-то ему помочь, рухнул на колени — тогда-то Кавех заметил. — Хайтам! — подскочил к нему, вмиг позабыв о своём новом грандиозном проекте, взволнованно опустился на пол рядом. — Что с тобой?.. — голос Кавеха дрожал от паники, растерянный взгляд забегал по лицу аль-Хайтама. Кавех, кажется, догадался связаться с Тигнари через терминал Акаши, но аль-Хайтам этого уже не услышал.

***

— Ты такой идиот, аль-Хайтам, — было первым, что услышал очнувшийся. На сей раз в собственной кровати, а не где-то в Гандхарве. — И долго ты собирался скрывать от меня? Аль-Хайтам едва заметно нахмурился. Кавех, сидевший возле него на краю кровати, тут же поспешил добавить: — Тигнари мне всё рассказал, можешь не тратить время на бессмысленные отпирательства. На секунду страх сковал аль-Хайтама. Он был так сосредоточен на том, чтобы скрыть от Кавеха правду, и ни разу не допустил мысль — а если узнает?.. — Подумать только, у тебя есть родственная душа, а ты молчал столько времени! Тихий вздох — не то облегчения, не то разочарования — слетел с губ аль-Хайтама, но остался незамеченным Кавехом, который так рьяно сочувствовал его соулмейту, что на самого аль-Хайтама даже внимания не обращал.

***

И всё же Кавех не был глуп. С тех пор, как он узнал о наличии у аль-Хайтама соулмейта, в их отношениях что-то неуловимо изменилось. Барьер, за которым аль-Хайтам прятал всю правду, дал трещину, и если уж что-то одно вывалилось наружу — за ним обязательно рухнет и всё остальное. Обрушатся столпы, на которых столько лет держалась неидеальная, но спокойная жизнь аль-Хайтама. Кавех теперь взял за привычку улыбаться аль-Хайтаму: по утрам, за ужином, даже во время их перепалок. И каждый раз Кавех так пристально вглядывался аль-Хайтаму в лицо, будто только и ждал, когда он утратит самоконтроль, и его хладнокровие наконец затрещит по швам. Впрочем, аль-Хайтам не сомневался, что так оно и было — Кавех совершенно точно испытывал его на прочность. Возможно, только подозревал, а может, уже давно во всём убедился и просто хотел, чтобы аль-Хайтам лично признал своё поражение. Они оба были слишком упрямы, чтобы сделать первый шаг, и неизвестно, сколько бы продлилась их игра в молчанку, если бы всё не прояснилось одним пасмурным утром. За окном тяжёлыми каплями по стеклу стучал дождь, а они сидели на кухне за одним столом в компании пары кружек кофе. Кавех улыбался одними лишь уголками губ, неторопливо потягивая напиток, но этого было достаточно, чтобы усугубить и без того скверное настроение соседа. Аль-Хайтам ненавидел дождь, но ещё больше ненавидел необходимость идти на работу в такую погоду — в его распоряжении оставалось всего полтора часа, которые по милости Кавеха придётся провести с ноющей болью на сердце. Просто замечательное начало дня. Аль-Хайтам молча пил свой кофе и не чувствовал его вкуса, уставившись невидящим взглядом в книгу. Кавех сдался первым. Протяжно вздохнул, отставил в сторону недопитую кружку. Улыбка мигом сползла с его лица. — Зачем ты продолжаешь это делать? — бесцветным тоном произнёс он. — Что «это»? — Брось, Хайтам, вот только дураком не прикидывайся, — Кавех нахмурился устало, будто необходимость начать этот диалог заранее высосала из него все силы. — Тебе не идёт. — Единственный дурак среди нас — ты, и я не горю желанием забирать у тебя этот почётный титул, — аль-Хайтам наконец поднял на него взгляд. Закрыл книгу. — Уходишь от темы. Аль-Хайтам сжал челюсти. До выхода на работу оставалось чуть больше часа, и он не собирался тратить это время на бессмысленные споры, чтобы ещё больше испоганить себе настроение с утра. Скрипнул стул — аль-Хайтам молча поднялся на ноги, готовясь удалиться из кухни в ванную, подальше от Кавеха. Однако Кавех оказался проворнее. Подскочил со стула, как ужаленный, и мёртвой хваткой вцепился в руку аль-Хайтама. — Ну нет, ты никуда не уйдёшь, пока не ответишь на мой вопрос, — выдавил Кавех сквозь зубы. Аль-Хайтам обернулся, чтобы взглянуть на него — грудь Кавеха тяжело вздымалась, но не понять, от гнева или же от волнения. А может, от всего разом. — Твой вопрос требует больше конкретики, — заметил аль-Хайтам, но вырываться не стал. Кавех тоже не отпускал его руку — боялся, что убежит?.. — Знаешь, почему в тот раз, — начал Кавех, как вдруг его подвёл собственный голос, дрогнув, — под деревом, я обрадовался, когда ты соврал, что у тебя тоже нет соулмейта? Аль-Хайтам молчал. Кавех не сводил с него глаз — знал, что аль-Хайтам ничего ему не скажет, а потому сам пытался отыскать ответы на его лице, которое оставалось непроницаемым. Поиски не увенчались успехом. — Потому что тогда я подумал… если у тебя нет родственной души… то и мне не так уж нужен мой соулмейт. Я хотел, чтобы моей родственной душой оказался ты, — последние слова Кавех выдохнул шёпотом: — Скажи, ты настолько меня ненавидишь, что лучше будешь до конца своих или моих дней терпеть боль, чем дашь мне хоть один шанс?.. Аль-Хайтам не знал, что следует говорить в таких ситуациях. И всё же. На душе у него вдруг сделалось так легко, будто вся его жизнь — затянувшаяся зима, и впервые сквозь тучи пробились ласковые лучи весеннего солнца. Кавех по-прежнему держал его за руку — аль-Хайтам молча переплёл пальцы с ним. Он не знал, как выразить свои чувства словами, но надеялся, что ему удастся их показать. Кавех поцеловал его, и когда аль-Хайтам в следующий раз увидел его улыбку — она больше не причиняла боли.