Ответь шёпотом

Это был великолепный план! Он был идеальным просто до чёртиков, ведь каждая деталь была предусмотрена, и к каждому действию шёл на всякий случай свой отдельный 'План Б'. Каждый шаг, каждый вдох и выдох, каждое движение — всё было известно уже заранее. Ведь что? Правильно. План был идеальным. Однако, чёрт возьми, одну вещь всё же было невозможно предвидеть.  Любовь никогда нельзя предвидеть.  И в ограблении такая вещь — табу. Ведь именно она толкает людей отказываться от своей цели, она ломает и меняет, с болью впивается в сердце и сидит там, приживаясь и управляя вами, как ей только вздумается. 

***

В помещении слышится, как пули рассекают прохладный воздух, прямиком попадая то по дорогим витринам, то по бетонным стенам, создавая оглушающее эхо, которое своими вибрациями проникает прямо в сознание, заставляя бояться и опасаться. Вооружённые люди были совсем близко. Совсем близко была и сама смерть.  Ещё с самого начала, как только Юнги и Чимин вошли в здание, последний почуял что-то неладное. Интуиция подсказывала ему, что сегодня случится что-то непоправимое, что-то что абсолютно точно заставит их в дальнейшем отказаться от гениальных, по их мнению, ограблений. «Сделаем своё дело и сбежим куда подальше, больше не притрагиваясь к такому роду заработка», — подумал про себя Чимин, наблюдая, как Юнги со сверкающими глазами оглядывает витрины полных драгоценностей и мысленно ведёт денежный счёт, суммируя все эти дорогие побрякушки. Мысли о том, что они живыми могут не вернуться, и в помине не было. По крайней мере, Чимин усердно их отгонял. Это ему напомнило их самую первую встречу, когда оба встретились в маленьком, всеми забытом ювелирном магазинчике. Тогда Юнги так же смотрел на все эти драгоценности, как бы заманивая и гипнотизируя их, мысленно высчитывая приблизительную сумму за каждую поблёскивающую вещь. Находились они там по одной и той же причине — ограбить. Только мотивы были разными: если Чимин грабил, потому что жил в нищите и чтобы просто покушать, он был вынужден хоть что-то предпринимать, то Юнги грабил лишь ради острых ощущений, ради адреналина в крови, ради ублажения собственной зависимости — чувствовать. В тот день они и познакомились, спрятавшись за витриной, пока были на прицеле. Ведь ох уж этот Мин, который специально допускал возможность поймать себя, но, будучи довольно умным и ловким, всегда сбегал, оставляя противников с пустыми руками и на минуточку витринами. Чимин тогда понял, что судьба связала его с самой настоящей опасностью, которая имела человеческий облик и довольно нежное и мягкое имя — Юнги; с опасностью, но в то же время спасением, ведь Юнги не был человеком, живущим в бедности, наоборот, у него всегда всего хватало. Просто ограбления, как уже было сказано раньше, доставляли ему удовольствие. Они были, можно сказать, его любимым хобби.  И по началу они были просто напарниками. Мин помог Паку выбраться из этой злосчастной нищеты, что тянула его вниз каждый день, приговаривая: «родился в грязи, там же и сдохнешь». А Чимин, наконец, смог вразумительно объяснить Юнги, что его привычка практически проваливать каждое ограбление когда-нибудь заберёт у него самое ценное и обратно будет уже не вернуть. С тех пор они и посвятили самих себя, во-первых, друг другу, во-вторых, ограблениям. Думали вместе над каждым планом, грабили и целовались, сбегали в разные места на планете, занимались любовью и тратили всё со счетов. А потом опять по новой — придумывали, грабили, целовались, сбегали, любили, отдавались друг другу и тратились… А сейчас что? Сейчас они смотрят друг на друга то ли с печалью, то ли с весельем, то ли с желанием. Смотрят и понимают, что вот она, истина — умереть с любимым в один день. Когда-то казалась им до абсурда забавной и, конечно же, глупой. Однако жизнь — та ещё сучка! Заставляет верить в то, что раньше считал абсурдом, боготворить то, что когда-то презирал, соглашаться на те вещи, которые в голове чётким светились 'ни при каких обстоятельствах'. Но сама ли жизнь на это толкает? А быть может, это всё-таки любовь? Они были в засаде. В чёртовой засаде, которую устроили им люди со значком 'справедливости' на груди, заранее узнав, что эти двое будут здесь. Вслед за ними они тихо пробрались внутрь здания, которое изначально было напичкано ловушками для грабителей. И, не прогадав, окружили их, поочерёдно давая предупреждения, что лучше всего добровольно сдаться, и тогда никто не пострадает. Но ни одного настоящего грабителя такое предложение не устроит, ибо у них есть своё правило: либо живым и свободным, либо богатым, но мёртвым.  Услышав первое предупреждение от 'врагов' Чимин понял, что они провалились. Потому что доверили этот план ещё кое-кому кроме самих себя, потому что этот кое-кто, наверное, ещё с самого начала променял их жизни и свободу взамен на свою безопасность, потому что план оказался не таким уж и идеальным, как казалось ещё в самом начале ограбления. Поэтому Пак, старательно пытаясь вспомнить схему здания до мелочей, а заодно потайные ходы, через которые они могли бы с Юнги выйти, не нарвавшись на людей с оружием, хватает Юнги за руку и ведёт поспешно к маленькой каморке, что находилась совсем близко и которая могла бы стать им единственным шансом на спасение. Ведь она являлась не только маленьким пространством для хранения разных вещей, но и вела на свободу.  Но спастись из них мог только один. И этот один был уже заранее выбран. Ведь что? Правильно. План всё ещё пытался казаться идеальным. Вот только его создатели, что так сильно были подвластны одному грёбаному чувству — любовь — не могли изначально осознавать вес того, над чем долго и усердно думали: кому достанется самое дорогое? Кому достанется — жизнь? Не отрывая пристального и до сумасшествия влюблённого взгляда, Чимин всё же решает первым его прервать. Он мгновенно пододвигается ближе к Юнги, укутывая его в свои объятия, и целует нежно, как бы на прощание. Поцелуй их медленный, ощущаемый болью где-то в груди, словно этим действием они говорят друг другу о том, чего раньше не говорили; дают немые обещания, заранее зная, что им не суждено когда-то сбыться; делятся последними каплями любви, лаская губы губами. Единственное, что они могут сейчас делать — молча растворяться друг в друге. Ведь если они скажут хоть слово — незамедлительно умрут, ибо любой шёпот и шорох может значительно сократить их совместные минуты жизни, превратив их в покойные. Ужасная вещь эта ваша любовь. Она губит и выдирает сердце с живьём, бьёт под самые рёбра и стирает все предрассудки и принципы, заставляя идти у себя на поводу; уничтожает и кромсает и без этого рваную душу, вынуждая подчиняться себе и погибать. Погибать в свою честь — во имя любви. Но также она даёт надежду на долгую и счастливую жизнь, на взаимность и честность, на вечное и наполненное; даёт надежду на свободу. Жаль, что в их случае она решила обречь их на страдания и гибель.  Загнанные в угол, словно маленькие зверьки, парни слышат, как к месту, в котором они с последней надеждой на выживание спрятались, шумно подкрадываются их недоброжелатели.  Под звуки пуль и битого из-за них стекла Чимин прерывает поцелуй и помещает свою голову на плечо Юнги. Всё же они не смогли справиться с собственным планом, который гласил, что при угрозе жизни двум нужно сделать всё возможное, чтобы угроза снизилась как минимум до одного. Им просто не хватило смелости оторвать изнывающие сердца друг от друга и спасти жизнь хотя бы одному. И понять их можно, ведь легко сидеть в комфортной и безопасной обстановке, думая над планом и прописывая довольно жестокие правила, чтобы добиться одной лишь цели. На деле же всё совсем по-другому. Особенно, если в вашем деле есть любовь. И особенно, если вы не хотите её потерять.  Вздыхая с огромной печалью, Пак проводит пальцем по спине своего возлюбленного, поглаживая в попытке усмирить страх перед смертью. Юнги готов кричать, ведь такого не должно было произойти. Они должны были выбраться из этого чёртового места живыми и с кучей бабла. Но, чёрт возьми, грёбаная жизнь, которую не устраивают чьи-либо правила, кроме собственных, решила, что сегодня от них останется… Нихрена от них не останется! Мин прижимает Чимина ближе к себе, чувствуя, как от безысходности в его глазах собираются слёзы. Он оставляет смазанный поцелуй куда-то в шею и также кладёт свою голову на плечо парня. Вслушиваясь, как их сердца бешено бьются, а где-то в пяти метрах от них пули рассекают воздух и какие-либо надежды на выживание, Чимин выстукивает пальцем по юнгиевой спине до боли знакомый ритм: «.-.- / .-.. ..-- -... .-.. ..-- / - . -... .-.-»* Слёзы из глаз Юнги всё же стремительно покатились по щекам. В груди теперь ещё с большей силой щемит, а в ушах фантомно звучит родной голос. Его голос. И то, как он произносит эти слова. Юнги обнимает крепче, трётся усердно носом о плечо любимого, сжимает одежду сильно у себя под ладонями и молит о том, чтобы это мгновение длилось как можно дольше. Но новый выстрел, что звучит уже совсем близко и который означал, что предупреждения уже давно кончились и их 'добровольное' больше никому не нужно, заставляет Юнги отстраниться от чиминова плеча и утонуть в его полного сожаления и любви взгляде. А после, со слезами на глазах и колким осознанием, что терять больше нечего, шепчет ему прямо в губы: — Я тебя тоже.