Рисунок

      Двадцать шестое декабря, среда, сестра попросила меня посидеть с ее дочерью, милой рыжеволосой девочкой по имени Лера. Племяшка всегда была очень послушным ребенком, ела овощи, слушалась маму, не закатывала истерик в магазине. Но особенно меня в ней умиляла любовь к рисованию. Она делала это почти везде: дома, в машине, в садике, в поликлинике, даже в гостях.       Сегодняшний день не отличался разнообразием, и это хорошо. Сначала мы рисовали зверюшек, потом поели, посмотрели Спанч Боба и опять принялись рисовать, ну как мы; этим в основном занималась Лера, а я точила и подавала ей цветные карандаши, и когда девочка заканчивала очередного слоника или принцессу, то я с видом именитого критика говорила, что в этой работе виден огромный потенциал, а эти кривые линии на самом деле линий нашей жизни, а этот слон зеленый потому-то… это аллюзия на нашу землю, она большая, но беззащитная. Лера была в восторге, ей нравились мои философские речи, даже больше чем «Спанч Боб», меня это более чем устраивало.       Восемь часов вечера. Таня должна прийти через час. А мне строго наказали: «Лерочка в восемь должна уже быть в кровати», — на мой вопрос: «Зачем ребенку ложится спать в восемь, если в девять за ней же придет мама?» — мне не ответили, лишь прибавили: «Чтоб в восемь она была в кровати».       Я уложила племяшку на свой старенький диван, укутала одеялом и, пожелав спокойной ночи, чмокнула в лобик. Выключила свет, пошла на кухню делать себе чай с бутербродами и смотреть новую серию «Ходячих Мертвецов», обожаю этот сериал.       Десять, Тани все еще нет: на звонки не отвечает, сообщения не читает. Странно, обычно она всегда берет трубку, а сейчас как назло тишина. Взяв со стола телефон, я снова набрала знакомый номер. Гудки. — Ладно, наверное, телефон далеко, потом перезвонит, — я старалась себя успокоить, но на душе уже начали проскрёбывать кошки.       В комнате царила полная тишина, даже соседей не было слышно: такая атмосфера нагнетала.       Я встала со стула, помыла чашку и убрала со стола крошки — не хочу жить с тараканами, мне себя не всегда прокормить удается, а тут еще пару десятков голодных ртов, спасибо, не надо. Вышла с кухни и направилась в спальню, проведать Лерочку. В комнате горел слабенький огонек. Девочка не спала — она сидела за столом что-то тщательно вырисовывала под светом лампы. — Лер, ты чего не спишь? — Я рисую. — Что рисуешь? Слоника? — подошла поближе к девочке, да уж свинячит она в меня.       На столе лежали: карандаши, две тетради, Гоша — любимый серый слон Леры; на полу — куча опилок, скомканных «шедевров» и мелкий ссор от ластика. — Нет, слоники мне надоели. Машинку. — Машинку? Можно посмотреть?       Ко мне, на край стол, пододвинули рисунок. На листке виднелась красная машина, похожая на мазду, вообще я плохо разбираюсь в этих марках, но эту я запомнила, у нее фары и капот создают такую ехидную рожицу, а логотип похож на сову. Судя по всему, машина ехала по городу, если я правильно распознала серые квадраты на фоне, поперек нее шли (или стояли) два человека. Рисунок еще не был закончен, насколько мог судить мой скромный гений. — Красиво, молодец!       Я отошла от девочки и засела в телефоне, набирая сестре. Через пять минут меня позвали. — Тётя Алена, поточи пожалуйста красный, а то у меня не получается. — Хорошо малыш.       Карандаш плохо точился: он то ломался, то у него выпадал стержень, то оставался острый кончик, который царапал бумагу и оставлял грязный след. Спустя пять минут я бросила это занятие. — Лер, а давай вместо красного ты возьмёшь розовый, а? Смотри какой розовый красивый. — Хорошо.       Девочка взяла «проданный» мной карандаш и продолжила творить. За окном мело, было трудно что-то увидеть, я ещё раз позвонила Тане. — А мама скоро придет? — Лера смотрела на меня снизу-вверх, сидя на стуле она была еще ниже, и казалась брошенным котенком. — Мама задерживается на работе, — Лера потупила взгляд и тяжело вздохнула, — Хочешь чай с печеньками? — я огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что меня никто не услышит и шепотом прибавила, — Не боись, маме мы не скажем, хорошо? Лера метнула на меня быстрый лисий взгляд и, спустившись со стула, побежала на кухню, Крича мне в след: — Чур я ставлю чайник! И чашка с ромашками моя!       Меня возмутила такая дерзость. Я, взрослая самостоятельная женщина. Это МОЯ чашка с ромашками! Я САМА ее купила!       Взглянув на стол, вздохнула. Убраться я еще успею. Включила свет и побежала на кухню. — Хей, чашка с ромашками моя, бери с зеброй! — Не хочу с зеброй, они мне не нравятся!       Мы попили чай, свою законную чашку я все-таки отвоевала, хоть это стоило мне множество жертв: одну конфетку и дополнительные две печеньки. Лера начала засыпать на стуле. Я тихонько перенесла сонное тело обратно в кровать, и вернулась на кухню, снова звоня непутевой мамаше. — Где ее носит? Уже одиннадцать?! Ребенок хочет спать! Да и Лере домой пора.       Я стояла около окна, вновь и вновь набирая Таню. Снова гудки. На улице уже давно темно, все дороги занесло. Несмотря на то, что было только начало ноября, зима вовсю вступила в свои права и всю неделю без устали валил снег. По городу будто летали своры белых мотыльков, засыпая все вокруг. Вдруг в дверь постучали. — Таня! Ну наконец-то! — я бросилась к двери. Посмотрела в глазок, и увидела черную, высокую фигуру. — Тань? Тишина. Фигура смотрела в пол. — Таня? Снова раздался сильный стук в дверь, фигура была явно зла и не собиралась уходить. — Кто это? — фигура посмотрела в глазок. Да уж видок конечно тот еще, черная длинная куртка с капюшоном накинутом поверх серой шапка, которая, в свою очередь, доходила почти до глаз, лицо почти полностью закрывает такой же серый шарф, по обе стороны от лица идут длинные желтые шнуры, похожие на наушники. Стоп, желтые наушники? Снова раздался стук: — Алена откравый! — Ну конечно, это Таня. С чего я вообще так испугалась? Уф, идиотка, насмотрелась всякого на ночь.       Я поспешно открыла дверь. В прихожую зашла сестра, сняла капюшон, отряхиваясь от снега и спросила: — Ты чего так долго, я уже десять минут стою! — девушка разулась, сняла наушники, и вся мокрая с головы до ног прошла в комнату, оставляя за собой мокрый след тридцать восьмого размера. — Так я тебе кричала, ты не ответила, скажи спасибо, что вообще открыла! Опять на всю громкость музыку включила и идет радостная — зайдя в комнату, я понизила голос и продолжила шёпотом, не хватала еще ребенка испугать, у самой сердце выскакивает из груди. — Ночью, зимой!       Мы уже стояли около кровати, где спит Лера. Сестра нагнулась к племяшке, погладила ее по розовой щеке и повернулась ко мне. — Спасибо, что посидела с Лерочкой. — Обращайся, а что ты так поздно и на звонки не отвечаешь? Я уж распереживалась вся. — Вышла на остановку, а маршрутка мимо проехала. Сначала я полчаса ждала другую, потом поехала на такси, но оно сломалось, пришлось вызывать новое. А телефон я в офисе оставила. Ладно хоть парень какой-то проходил, вызвал со своего телефона машину.       Таня поворошила клубочек из одеяла со словами: «Дочь вставай» — а когда он отказалась просыпаться, то включила свет, и громогласно объявила: «Лера, вставай, мама пришла!».       Вот вроде ребенка будет, а такое ощущение, что солдата. — Может останетесь? Уже поздно. — Нет, мы и так тебя утомили, не волнуйся на такси доедем. Оно как раз нас у входа еще ждет. — Да ладно, оставайтесь, я вам на кровати постелю, поместитесь, худенькие. Пока я уговаривала Таню, Лера медленно, протирая глаза, собирала свои вещи: игрушки, рисунки, карандашики. Потом вытащила пару листков и отдала мне. — Тетя Алена это Вам, — вдруг лицо ее приобрело очень серьезный вид, глаза прояснились. Она прибавила. — Вы же будете помнить меня?       Насмотрелся ребенок умных фильмов вот и повторяет. Но то выражение, с которым она это сказала немного смутил меня. — Конечно буду, малыш, как такую конфетку забудешь! — Лера, что ты говоришь? — Таня уже положила все собранное в портфель, и наскоро одевала ребенка. — Может, все-таки останетесь? — Да нет, Ален. Нас такси ждет.       Таня натянула на ребенка желтую курточку. Мигнула лампочка. — Опять проводка глючит? — Да, вроде, на той неделе проверяли и все починили.       Лера с Таней уже обулись и стояли в проходе. Я вздохнула, похоже сестра не хочет оставаться у меня на ночь. Битва проиграна, но не война. — Ладно, пока ребят, — я обнял сестру, тронув Леру по носику, погладила по голове. — Позвоните, как доедете. Хорошо? — Обязательно, пока. Ложись спать, а то опять до утра будешь свои сериалы смотреть. — Прощайте, тетя Алена.       Они ушли, я проводила их взглядом до лифта и услышав звук закрывающихся створок, захлопнула дверь. Да, уж ну и денек. Пора спать. Но сначала пару серий «Ходячих» посмотрю.

***

      Утром меня разбудил звонок. — Алена Дмитриевна? — меня испугал этот серьезный и холодны тон. — Да, а кто спрашивает?..       Авария. Большая скорость, ночь — он не успел затормозить. Белая мазда сбила их на большой скорости, насмерть. Я осталась одна… Дальше все как в тумане. Морг, опознание, тела.

Первый день.

      Я пришла домой после опознания — в дверь постучались. Это были представители ритуального агентства. Когда успели узнать?       Они что-то говорили про жизнь после смерти, что усопшие достойны лучшего, что все будет по высшему разряду. В их словах было столько фальши и наигранного сочувствия, прям блевать хочется.       Я подписала все, что нужно. Они криво улыбнулись и поспешно удалились. Мерзость.       Взяла телефон, позвонила на работу, сказала, что не приду, пошла спать. Не хочу вставать с кровати. Никогда.       Но часов в пять разбудил телефонный звонок это был мой отчим он сказал: что все заботы о похоронах, бумагах, поминках возьмет на себя. Мать вышла за него, когда мне было двенадцать, а Таньке десять. Он не был нам, как отец, но и не враждовал с нами. Мы жили, как соседи: маму он любил, нас не обижал, и на том спасибо. Когда мы выросли и переехали, то общались с родителями только праздникам, а после смерти мамы, и вовсе созванивались, чтобы поздравить с Новым Годом, да с днем рождением, и то через раз. Он позвонил мне часов в пять, сказал, что сам все оплатит и устроит, плакал, говорил, что мама просила его, если что серьезное случится, позаботится о его девочках, дальше я не разобрала. Его пьяный рев и причитания меня раздражали. — Спасибо, дядя Сережа, это очень важно и для меня, и для мамы. — Аленочка, я все сделаю для вас. Вы ж мои, — дальше были какие-то стоны, хлюпанье и рыдание, — ты ж моя одна такая осталась, единственный мне дорогой человечек. — Хорошо, дядь Сереж, еще раз спасибо, до свидания.       Я снова легла спать.

День второй.

      Спала до двух часов дня. На работе дали недельный отпуск. — Иди домой, отдохни, соберись с мыслями, — так мне сказал начальник, когда узнал, что случилось. Валерий Петрович мужик хороший: строгий, но справедливый.       Потом началась кутерьма, ритуальный салон, выбор гроба, сбор бумаг. Хоть дядя Сережа сказал, что всем займется, но в морге нужно было мое присутствие как близкого родственника. А дальше я сама уже напросилась, не хочу оставаться дома одна, все слишком удручающе. День был насыщенный. Я выбирала гроб, смотрела надгробие, ограду, ленту и многое другое, всего я уже не помню. Было ощущение, что я хороню не сестру с племянницей, а какого-то далекого родственника, на которого мне наплевать. Никаких чувств: ни страха, ни злобы, ни грусти — пустота. Пришла я только к десяти вечера. Сразу легла спать. Но мне не спалось, всю ночь мучили кошмары. То видела девочку всю в крови, она звала к себе, то убегала от кого-то, то ощущался такой звериный ужас, что не могла пошевелиться, а когда открыла глаза, увидела женщину, у нее не было ни рта, ни глаз, она стояла в дверном проеме и неестественно выгибала голову, потом начала подходить ко мне. Я закричала, и проснулась уже окончательно.       На часах пять утра. Слишком рано, но ложиться спать заново уже не хочется. Я не могу больше лежать — в квартире так пусто. Давно живу одна, года так четыре или лет пять, но это гнетущее одиночество начала замечать только сейчас. Мне нужно чем-то заняться.       Сходила за чаем, посмотрела еще одну серию «Ходячих», но сон и не собирался приходить. И тут пришла одна мысль.       Я подошла к столу. Цветные карандаши и листки бумаги также лежали на нем. — Ну что, нужно разобрать этот бардак, не могу же я вечно сидеть в хаосе, так ведь? — голос звучал весело, но предательски охрип на последних словах. Вспомнила Леру, все два дня я жила как в тумане. Совершала действия на автомате, на звонки отвечала невпопад. Но эти карандаши, эти рисунки, они…они…       Губы затряслись, глаза стало жечь, руки так и чесались выкинуть все в этом доме, разрушить, уничтожить каждое упоминание о самых дорогих мне людях. Я так и сделала, одним движением смела все на пол, ударила об стену пенал с карандашами, и упав на колени, просто начала плакать, навзрыд. Спустя минут пятнадцать меня немного отпустило, ноги и руки перестали дрожать, ком в горле потихоньку рассосался. Встала с пола и потихоньку начала заново поднимать вещи. — Нужно убраться, — я сходила за веником, и подмела ошметки бумаги, опилки от карандашей, и остатки ластика. Разложила всю канцелярию в большую банку, и вернула пустые листки на полку.       Рисунки. Лера подарила мне их чтобы я помнила, чудо, а не ребенок…была чудом. На бумагу стали падать капли, и она стала похожа на мутированную божью коровку. Я села за стол, включила настольную лампу: хочу посмотреть, что девочка нарисовала для меня. Слон, еще один, и еще один, только поменьше и розовый, у меня вырвался смешок, она так любила слонов. Черепашка, рисунок с машиной, у которой была ехидная рожица, и два человека, взрослый и, судя по размеру, ребенок в какой-то желтой куртке… Лера и Таня? Но ведь это бред. Такого не может, нет, точно не может. Она не могла знать. Или могла?       Я посмотрела ещё пару рисунков. Этот был не такой яркий и красочный как остальные: множество чёрных фигур у какого-то яркого то ли дерева, то ли камня, не понятно. На следующем — рыжий кот лежит на земле, почему-то розовой, около его левой лапы вьётся чёрная ленточка.       Послышался крик петуха. Мой будильник оповестил, что уж пора вставать…

День третий.

      День похорон прошел. Честно говоря, почти ничего не помню. Слёзы, сопли, соболезнования о том, как они любили Лерочку и Танюшу. Отчим вел себя на удивление спокойно: принимал соболезнования, благодарил за «тёплые» слова, успокаивал женщин, вовремя наливал мужчинам. В общем, все было, спокойно, насколько это можно сказать про похороны. Лишь один момент меня смутил и обеспокоил. Когда мы уже собирались ехать в кафе, на поминки, возле одной из могилок я увидела какой-то комок. Не знаю, что меня сподвигло подойти, но через минуту я пожалела об этом.       На земле, около траурного венка лежала мертвая кошка. Около левой лапы её вилась чёрная лента. А брюхо было вспорото, рыжая шерсть и снег вокруг были в крови, внутренности вывернуты наружу. Меня сбило с ног, без того небольшой завтрак попросился наружу. Дядя Сережа подхватил меня, он помог сесть в машину. На самих поминках он также взял все обязанности на себя, я лишь сидела и благодарила за соболезнования. Из головы не выходила кошка и красное пятно вокруг неё. Когда все закончилось я поспешила домой. Обычно, вечером субботы я гуляю с подругами, но сегодня… думаю не нужно объяснять.       Наконец-то я пришла. Звон ключей, стук затворки — я дома. Нужно разобраться с рисунками, Лера знала, она знала, что умрёт и про кота тоже, но ведь это не все рисунки, нужно проверить остальные может что-то пойму. Скинула с себя ботинки, и включив свет только в зале, прямо в верхней одежде села рассматривать исписанные листки. Так…       На первом был большой зеленый огурец, с листьями у руках. Я посмотрела на свою куртку. Ага, зеленый огурец — это я. На втором опять машина и какой-то то ли столб, то ли дерево, непонятно… Вдруг раздался звонок. — Здравствуйте, это Алена? — Да? — Вас беспокоит Артур Альбертович, дежурный врач сорок второй больницы. Сергей Анатольевич Вам знаком? — Да, это мой отчим. — Он попал в аварию, не волнуйтесь он жив, повезло. Пару ушибов. — А что случилось? — Попал в аварию, сел пьяный за руль, врезался в светофор. — Хорошо, спасибо, я сейчас приеду. — Сто сорок вторая, до свидания. — До свидания.       Гудки…       По рукам пробежались мурашки, пальцы онемели, в районе живота что-то упало. — Она знала, знала все!       Я кинулась к рисункам, точнее к рисунку, остался один. Этот довольно мрачный: верхняя часть была синяя с желтыми вкраплениями, видно это небо, внизу и по бокам все было серое, как в трубе, а посередине — человек с ножом, наверное; рядом лежит огурец, на розовом полу… Так, огурец — это я. Получается, я лежу на полу вся в розовой жидкости… в крови, а рядом со мной…мужчина с ножом… То есть я умру? Меня убьют.       Снова телефон. Какой раз за этот день?       На экране мужчина в черной водолазке с букетом из шампуров. — Да, дядя Сережа? — Ален, привет. Тебе уже звонили? — Да — Ох, хорошо. Ты извини, что так глупо. — Да ничего, дядя Сереж. Бывает, главное, что Вы живы и никого не сбили. — Ой, и не говори, сам перепугался, а то… — повисла тишина. — Это, ты можешь принести мои документы и какие-нибудь вещи, ну там, щетку пасту, пару сменных трикошек. Запасные ключи есть у соседки напротив, у Оксанки, скажи, что я попросил.       Приезжать ночью. Я боюсь. — Ладно. Только давайте я утром поеду, хорошо? — Просто понимаешь, мне сейчас нужны документы, без них меня не положат, боюсь, что может быть что-то серьезное, внутреннее кровотечение или еще хуже друг сотрясение!       Уголки губ невольно поползли наверх. Вот вроде взрослый мужчина ведет себя как ребенок, ей Богу. — Дядь Сереж, ну, какое сотрясение? Вас же осмотрел врач, и сделал, все, что нужно, мне сказали, что у ничего серьезного, пару ушибов. Да и кто вас на ночь глядя выкинет? Паспорт у вас с собой, а остальное я завтра занесу, как посветлеет. — Ну, Аленочка, ну, пожалуйста, одна ты у меня осталась, доченька, ну, куда я без одежды в старых, рваных трико? — Хорошо, дядя Сережа, сейчас вызову такси и поеду. Адрес тот же? — Да. Давай я тебе такси оплачу? — Спасибо, не надо, скоро приеду.       Ладно, если поеду на такси, то ничего не случится, пока. Ведь машина мало походит на трубу, а значит, если буду осторожна, все обойдется.       Я вызвала такси и уже через пятнадцать минут была на улице. Звезды сегодня горели особенно ярко, было довольно ясно, хотя час назад, когда я возвращалась домой, снег валил вовсю.       Позвонил диспетчер. Он сказал, что таксист не может заехать, дорогу перегородили из-за ремонта, не могу ли я выйти на остановку. Я согласилась. Такая ясная погода, почему бы не прогуляться. Да и людей полно, не будут же меня на глазах у прохожих убивать?       Красиво. Снег отливает оранжевыми и розовыми оттенками от фонаря, на площадках до сих пор играют дети, непутевые родители разрешают гулять допоздна. Да уж, Тане и мне бы крепко досталось бы от мамы, шляясь бы мы в такую пору на улице, да и сама сестра не отпустила бы Лерку так поздно, мало кто по улицам ходит. Я задумалась и даже не заметила, как вошла в арку, свет фонарей постепенно растворялся во мраке бетонной конструкции. Вот уже за поворотом остановка, и пока ничего не случилось. Шаги. Послышались шаги за спиной. Тяжелые. Они были все ближе. Совсем близко. Я боюсь оборачиваться…