saints protect him now

жуткий запах стирального порошка и страха окутывает минхена быстрее, чем он успевает переступить порог госпиталя. стены давят. трудно дышать. ноги перестают держать тело, он вот-вот упадет на этот отвратительный белый пол, с прорастающим мхом в стыке напольных плит. но в чувства приводят теплые руки, обнимающие сзади. и в этот момент, минхен вспоминает все. вспоминает зачем он тут, вспоминает для кого он тут, вспоминает даже о лимонном пироге в своих руках, над которым он потел всю ночь. *** минхен всегда удивлялся, как хеку удается сохранять свои руки теплыми даже тут, даже в этих мертво-холодных стенах. а ещё минхен всегда считал себя неправильным. ведь он полон жизни, но чувствует себя ходячим, ничего не чувствующим мертвецом. а человек, в чьих легких день за днем прорастает острый, режущий на части шиповник... он — живее живых. он любит рисовать на руках хена разноцветных драконов, любит красить волосы мелками и питаться лимонными пирогами. а минхену же, в свою очередь, кажется, будто теплые руки хека скоро растворятся в его ледяных пальцах. но до этого далеко. он верит в это. он не слушает врачей, не хочет слушать. он хочет продолжать ходить к донхеку каждый день, собирать с ним пазлы и заплетать его волосы. он не хочет думать о том, что происходит "на самом деле". именно поэтому, прямо сейчас он смирно лежит на спине, пока его персональное облако русых кудрей разрисовывает его лицо акварельными звездами. — ты опять курил? — донхек отрывается от своей оранжево-фиолетовой галактики, заглядывая прямо в прокуренную, мятную душу. — мне не нравится, когда ты смотришь на меня так, ты как будто прощаешься со мной. от сигареты ничего не будет, хек. успокойся. минхен не всегда обдумывает то, что собирается сказать. а и без того кровоточащее сердце ли донхека, обливается красным ядом ещё больше. а в глазах накапливается соленая жидкость, которая неприятно жжет что-то глубоко внутри. может цветущие легкие? — хен, я не хочу уходить отсюда. я боюсь больше никогда не почувствовать тебя рядом, понимаешь? — хек пытается строить из себя неприступного, но прозрачная материя, начиненная разочарованием предательски скатывается по впалым щекам, — пообещай, что я пробуду здесь ещё долго. пожалуйста. — я обещаю тебе. так странно обещать что-то, в чем ты сам не уверен. ли минхен боится грядущего точно так же, как и его мальчик. но об этом проще не думать, чем бороться с мыслями. *** теплое апрельское солнце греет щеки. оно приятно гладит их, давая понять минхену, что сегодня — можно. сегодня ли донхек выйдет из этого отвратительного места впервые за полтора года. никакого запаха медикаментов, никаких звенящих криков и никакой холодной, режущей ноги плитки. они убежали из больницы. они бежали очень долго, сами не зная куда. но определенно знали зачем. бежали, в попытках угнаться за своей вечностью. прохожим казалось все это дикостью. они — двое детей. на одном висит табличка "обречен", в виде больничной одежды и окровавленных пластырей по всему телу, а второй выглядит как призрак. как те самые люди со старых фотографий, которые не всплывают в памяти. со временем их лица забываются, а они сами становятся никем. и двое заблудших душ ни капли не стесняются целоваться на людях. не стесняются плести венки из одуванчиков и волос друг друга. не стесняются пиздить из магазина сосательные витаминки и совсем не боятся рыть друг другу могилы, просто находясь рядом. и если бы минхен прямо сейчас сказал: "хек, давай не вернёмся в нашу жизнь? останемся тут, в нашей общей весне?", то донхек непременно согласился бы. но минхен не говорит, а хеку не с чем соглашаться. он лишь молча докуривает свою сигарету с яблочным фильтром, которая предательски быстро тлеет. бросает окурок на землю, но не топчет. он смотрит, как тот тлеет. он всегда такой. напоследок он заглянет в глаза, оставит на медово-горчичных губах легкий поцелуй, с привкусом новых перемен. одарит подростково-вампирским взглядом и скроется где-то за пределами видимости донхека. *** а следующим вечером минхен будет крепко прижимать к себе цветущее тело. он будет продолжать говорить ему в затылок что-то невнятное. что-то о другой жизни и о несправедливости. он обнимал хека, до потери собственного пульса, пока не отобрали. напоследок уткнулся в шею, не услышал запах жизни и лимонного пирога, погладил по груди, пытаясь добраться до легких. и наконец-то зарыдал.