Путь христианства

      Картман знает, что должен бороться с этим: с навязчивыми мыслями о геноциде евреев, с расистскими убеждениями о черных, с гитлеровской идеологией, с постоянными многочисленными голосами в голове, с Крылатым-Я, в конце концов, с этим чертовым безумцем.       Эрик знает, но не может — всё это засело слишком глубоко внутри него, въелось в мозг, сердце, душу.       Крылатый-Я говорит, что это правильно — наговаривать на Кайла, чтобы от него Токен, наконец, отстал, что это верный путь — путь христианства.       Картман знает, что верить Купидону нельзя, но почему-то делает это.       «Почему-то» стирается, как что-то совершенно легкое для ответа, ведь Эрик, конечно, прекрасно знает, что он не в порядке, что слушает сам себя и верит сам себе, что таблетки нужны немедленно и катастрофически.       Картман стоит в школьном туалете, около плаката с Гитлером, и чувствует, как сердце клокочет неимоверно, а голова трещит, словно тысячи колоколов. Он слышит, как над ухом маячит его собственный голос, искрящий задорными нотками. Он говорит, и Эрик его слушает.       Волосы под шапкой вспотели, а под глазами хорошо заметные мешки, скулы впавшие, щёки бледные, как Смерть, словно и не были румяны и пухлы. Картман дрожит. Он ведет борьбу: кровопролитную, энергозатратную, невероятно важную, ради самого себя. И еще ради Кайла.       Ради Кайла, который внезапно появляется в помещении и выглядит донельзя ошалевшим. Он осматривает «убежище» Крылатого-Я и на долгие несколько секунд останавливает взгляд на изображении Адольфа, после чего хмурится и, наконец, смотрит на Картмана. Два быстрых шага — и вот между ними расстояния считанные метры.       — Гитлер уверял, что его движение — христианское, — Кайл говорит, и Эрик на несколько секунд отрывается от реальности: он не слышит слова Крылатого-Я. — Картман, ты — христианин?       Эрик молчит и упирается лбом в толстую стену. В голове — пустота, только слова Кайла на периферии.       — Картман, — Брофловски зовет его, но происходит это будто за тысячи километров. — Христианство — это не про нацизм.       — Я знаю, — отвечает отчаянно, пересилив себя.       Картман не замечает попыток Крылатого-Я что-то сказать, не ощущает и приближающегося почти вплотную Кайла, не видит перед собой темно-синюю настенную краску — только мрачную пустоту. Поэтому он не сразу понимает, что именно делает Кайл.       Кайл обнимает его: обхватывает бренное тело Эрика, замыкает ладони в замок и кладет подбородок на его плечо — едва ощутимо, но всё же Эрик это чувствует.       И голос Крылатого-Я пропадает, словно его не было. А голос Кайла вызволяет Эрика из пучины бесконечного ничего:       — Картман, теперь тебе помогут. Теперь я тебе помогу.       И Эрик очень хочет Кайлу верить.