Ночёвка

      Сегодня он назначил мне ночёвку. Не мальчишник или что-то вроде того–только мы вдвоем, хотя у него было много друзей. По сравнению со мной, по крайней мере. Я сейчас иду к нему домой после школы. По телефону я спросил его, не против ли его родители. Он сказал, что они уехали хоронить бабушку по женкой линии. Я спросил, не грустит ли он по этому поводу. Он ответил, что все нормально. Я правда верю, что он не грустит–в его голосе не было не капли тоски. В этот вечер я надеюсь на все, о чем долго мечтал, возможно, это неправильно, но я всегда представлял поцелуи с ним, иногда что-то большее, чем поцелуи. Не знаю, хорош ли он в этом, но мне хотелось.       Я подходил к подъезду и попытался прогнать неприличные мысли, потому что кровь уже собиралась отливать от мозга вниз, а это явно не способствовало бы нашему общению и я опять бы вел себя как идиот рядом с ним.       Я позвонил в домофон, в квартиру номер двадцать четыре, он ответил через несколько секунд. Я легко сказал «я» и дверь покорно отперлась. Забавно, что всякий домофон можно открыть простым «я», даже если хозяин квартиры никого не ждёт.       Я вошёл в подъезд и увидел как он уже спускался по лестничной клетке ко мне. Я быстро взбежал вверх навстречу ему и он обнял меня так, будто мы не виделись лет пятнадцать. Мне хватило одного его объятия, чтобы успокоить бушующее сердце.       Он взял меня за руку и повел в квартиру.       Я никогда не видел его квартиры–его родители были слишком строги, чтобы позволить такому отбросу из неблагополучной семьи общаться с их сыном, не то что приглашать меня домой.       Казалось, от всего в квартире веяло чем-то ласковым и мягким, как сам Нобуо. Обои везде были дешёвыми и отклеивающимися, и везде были одного и того же бежевого цвета. Пол был застелен мягким светлым ковром. Такая уютная и весьма приличная обстановка была непривычна для жителей окраины города. Их интерьер был выделяющимся на фоне других квартир. –Чего стоишь? –он все стоял и ждал, пока я сниму куртку. –Просто рассматриваю интерьер.       Он помог мне снять куртку, будто я был какой-то бледнолицей девицей из девятнадцатого века, а он моим ухажером-джентельменом. Будто я сам не мог ее снять. Я заметил, что всякое его действие воспринималось мною в каком-то странном романтическо-эротичном ключе. Это начинало пугать. Я глубоко выдохнул и прошел за ним в комнату.       Всё в его комнате было в идеальном, безупречном порядке, как у обычного ребенка строгих родителей, которых воспитывали в прошлом веке ремнем и голодовкой. Все было до тошноты чисто, но от осознания того, что это его комната, захотелось в ней остаться. –Ты ел сегодня? –он не в первый раз побеспокоился обо мне. –Да. –Что и когда? Я хотел ответить «ты моя мать, что-ли?», но не стал дерзить. –Роллтон. В час дня примерно. –Сейчас что-нибудь тебе наложу. Суп будешь? –Нобуо мягко улыбнулся, и сердце странно перевернулось в груди. –Да мне все равно на самом деле…       Он усадил меня на кровать и ушел на кухню, напевая какую-то песню о любви.       Я остался наедине с его постелью и боролся с желанием понюхать его подушку–его особенный запах, наверное лаванды или каких-то ещё нежных цветов типа сирени или незабудки. Не знаю, с чем связано то, что он пахнет так абсолютно всегда, независимо от состояния. То ли он каждое утро выливает на себя целый флакон одеколона, то ли это его собственный запах.       С кухни запищала микроволновка и он крикнул, чтобы я шел в гостиную.       После того как я осознал, что мое дыхание сбилось только из-за вида его постели, я сделал вывод, что умру сегодня вечером от позора. Или стыда. Наверное, от всего и сразу.       Я кое-как уселся на диван рядом с ним, листающим каналы на телевизоре, пытавшимся выискать хоть что-то стоящее. –Смотреть опять нечего… Хотя, у меня есть одна кассета, –он выдохнул и загадочно улыбнулся. –Надеюсь, ты нашел ее не у родителей на антресоли, –я попытался разрядить обстановку. –Нет-нет, –он рассмеялся, –всего лишь «Чарли и шоколадная фабрика». –Обычно под таким названием родители и прячут недетские кассеты, –я попытался улыбнуться, но вышло плохо. –Успокойся, я купил ее на рынке в прошлом месяце.       Нобуо усмехнулся и вставил кассету в видеомагнитофон. На телевизоре показались помехи, а затем началась заставка. Перед глазами проплывал шоколад, золотые билеты с рябью в старом телевизоре двадцатого века. Все шло отлично–начиная с того, что мое напряжение ушло, заканчивая тем, что мы прижались друг другу боками, поглощая куриный бульон. –Вот-вот, сейчас будет… Вот! «А вот это, мои дорогие дети, называется каннибализм, и не приветствуется в большинстве обществ», –он повторил фразу Вилли Вонки из фильма. Его губы мило расплылись в улыбке, образовывая маленькие ямочки на щеках. В животе начали порхать давным-давно умершие бабочки. Так нельзя. Мы всего лишь друзья. Я только закусил губу, скрыв собственную улыбку, и продолжил просмотр.

***

–…вообще, это мой самый любимый фильм, –он поедал сливочный пломбир, пока шли титры. –Ну да, классный…       Я криво улыбнулся ему, и он подумал, наверное, что я не впечатлен, и переменил тему. –Я уже хочу спать. –Хорошо, пошли, я тоже немного… –Только вопрос, где мы будем спать… Мне понравилось как прозвучало это «мы», будто мы были парой. Хотя нет. Мы друзья. –У тебя разве нет сестры? У нее должна быть кровать. –Да, есть. Но она настрого запретила мне ложить тебя на ее кровать. Да и мне ложиться тоже. –Интересно, почему… Спустя несколько секунд молчания мы оба залились смехом. –Думаешь, у нее есть что-то под подушкой? Типа дневника? –Нобуо все ещё посмеивался. –Нет, думаю что-то более… Взрослое, знаешь? –Мы тоже уже взрослые. Но у меня под подушкой ничего нет. –Конечно, ты хранишь все свои эротические журналы исключительно под матрасом. Он продолжал смеяться, но смущённо закрыл лицо рукой. –Ты, кстати, не купил какой-нибудь такой же? Выпуск этого месяца вполне достойный. –Нет. Мне стыдно покупать, если честно. Да и мне это не особо интересно…       Я замолчал. Я всегда стыдился того, что почти все парни в классе читали этот журнал. А я не хотел. Нобуо много раз показывал журнал, разные выпуски на все вкусы–но не одна обнаженная девушка не вызывала во мне таких эмоций, как мой, блять, друг. Какое же я позорище.       Я почувствовал, как щеки пылают и пытался отвлечься на мороженое, или что-либо ещё чтобы уйти от неловкого разговора. –Хорошо, не волнуйся. Я не буду больше упоминать это, если тебе некомфортно. –Эм, –я вернулся к теме разговора, –я могу лечь на полу… –Я тебе не позволю. –Что значит «не позволю»? –Ты гость. Будет нечестно, если я буду на мягкой кровати спать, а ты на ковре. –Ну и что? –Давай я на полу. –Нет, я тебе тоже не позволю. Мы бесконечно спорили с друг другом, кому же этой ночью спать на полу. –Давай тогда оба на полу, –предложил я. –Давай тогда оба на кровати, –Нобуо нашел сомнительный компромисс.       Я задумался. Спать на полу вместе–ничего такого, на самом деле, там много места. Но спать вместе на одноместной кровати… Это пугало. Я не мог быть в такой опасной близости от него с моими не всегда нормальными мыслями. –Так, эм… Она одноместная. –Не вижу в этом никакой проблемы. Все будут довольны. За исключением меня. –Ладно, пошли спать. Мы вошли в его спальню. Приглушённый свет настольной лампы создавал какую-то особую обстановку. –Ты не взял пижаму? –он пристально на меня посмотрел. –У меня ее просто нет. –Как здорово, что у не у меня одного ее нет, –он облегчённо выдохнул через рот, –значит, мы на равных. «Значит, мы на равных» ещё раз произнес я про себя. Я сразу представил нас, почти полностью голых, лежащих на кровати. Вместе… Под одеялом… На одноместной… Просто пиздец.       Этой ночью я скоропостижно и неожиданно умру от унижения.       Сердце застучало быстрее, когда он начал скидывать с себя одежду, что было похоже на начало какого-то дешёвого порнофильма, а потом я сообразил, что мне стоит отвернуться и раздеться тоже. Твою ж мать, угораздило меня прийти в обтягивающих боксерах вместо каких-нибудь семейников… На нем тоже были боксеры. Блять.       Я лег к стенке, а он на краю, настояв, что не позволит мне свалиться с кровати во сне. У меня больше нет незаметного пути отхода, и это только подливает масла в огонь. Затем последовало то, чего я не ожидал. Он обнял меня. В кровати. Почти голый. Обнял меня, наверняка зная что я готов вставить ему по самые гланды. Хотелось материться. Очень громко и сильно, от моего безвыходного положения. Я не стал ничего говорить. Он прижимал меня к себе и мозг безконтрольно отключился. Я думал, это было просто мимолётное объятие перед сном, но он не отпускал меня. –Ты так собираешься спать? –я шепотом спросил его. –Я просто… Знаешь, мне так хорошо с тобой сегодня. Вернее не сегодня, а всегда. Типо, знаешь, я всегда хочу обнимать тебя. Не подумай, это не из-за жалости, совсем нет. Просто… Ты мой самый лучший и дорогой друг. Слово «друг» должно было меня успокоить, но вместо этого глубоко резануло по сердцу. Нет. Я должен был признать, что давно не воспринимаю его как друга. Я отстранился от него. –Тебе неудобно? Что я сделал не так? –Нет, все хорошо. Просто мне жарко, и… Ну, мне жарко. Вот.       Нет, я хочу его обнимать, я бы с удовольствием заснул с ним в обнимку–но кровь уже приливала к паху. Если бы он это почувствовал, я не смог бы объяснить. –Тогда спокойной ночи, –он широко зевнул и этот зевок каким-то странным образом завершился совершенно несексуальным стоном. Я отвернулся от него на другой бок.       У меня уже был стояк и мне очень повезло, что я успел отстраниться от него вовремя, иначе не выдержал бы позора.       Возможно, мне стоило воспротивиться своей похоти–начать представлять мертвых котят, мамину подругу или уравнения гидролиза, но все мысли возвращались к тому, кто лежал за моей спиной.       Я представлял его распятым и голым на этой кровати, и это… Было слишком хорошо. Я снова закусил губу. Попытался повернуться назад, но струсил. Нет. Нет-нет-нет. Я не скажу ему ни слова. Не намекну. Даже не позволю себе. Никогда. Воспалённый мозг опять вспоминал все увиденное мной в раздевалке после физкультуры. Как прекратить эту хуйню?! Напряжение росло вместе с возбуждением. В горле собирался тяжёлый ком от того, что я опять возбуждаюсь от вида друга, мать твою, парня. Я так не могу. Нет. Он опять странно простонал во сне, и я опять, опять представил все, что нормальный человек не может представить просто при звуке стона своего друга. Захотелось вынуть мозги, чтобы больше никогда не думать вообще ни о чем. Но я не выдержал. Проиграл битву своим желаниям. Своей извращенности. Я встал с кровати и перешагнул через Нобуо. –Ты… Ты куда? –сонно спросил он, коснувшись моего бедра, что отозвалось в паху сильным напряжением. –В туалет. –Хорошо… Я зашёл в ванную комнату и быстро запер на собой дверь. Опустился на унитаз…       Я представил все, что хотел с ним сделать: целовать, ласкать его, заставлять сладко стонать и покусывать его изящную шею; держать его за бедра, делать все, что он только попросит, может даже быть под ним. Слишком хорошо. Слишком прекрасно…. Ах…       Спустя две минуты я убирал следы позорного онанизма на друга детства–единственного человека, который понимал меня. Я вытирал руку туалетной бумагой, как вдруг заметил мозоли на ладонях. Блять…       Когда-нибудь я точно погибну от унижения. От того, что я не как другие парни дрочил на порножурналы, а на другого парня. Я не выдержал.       Я заплакал от отчаяния. От боли, пронизывающей сердце. От тоски. От того, посмел полюбить его. Его. Парня. Вина, что заставляет болеть сердце, усилилась в несколько раз. Это все неправильно. Ужасно. Мерзко. Отвратительно.       Отвращение к себе, жалкому человеку, что шел наперекор всем правилам морали, что не засматривался на девушек, что не мог испытывать желание и любовь к кому-то кроме человека, поднявшим меня с земли в шесть лет, играющим со мной в догонялки после того, как меня изнасиловал друг семьи. И после этого я регулярно мастурбирую на него. Какой же я долбоеб.       От злости я хотел ударить в стену, как делал всегда, когда злился на себя, на мать или на судьбу, но вовремя понял, что это, вообще-то, не мой дом, и вообще-то, Нобуо спит. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Надеюсь, что он не слышал не стонов, не всхлипов, не моих причитаний. Я отпер дверь и пошел обратно в спальню, вытирая влагу с щёк. –Все нормально?.. Я слышал… Ты плакал? Что случилось, Реми? –из темноты неожиданно спросил Нобуо. –Ничего не случилось. Тебе послышалось. –Точно? –Да. Ничего. Все нормально. Я буквально видел, как он с недоверием смотрел на меня в темноте и мысленно поблагодарил Святую Патрицию за то, что свет был выключен и он не видел моего красного лица. –Ложись. Уже поздно. Я снова переступил через него и улёгся подальше от друга. Это слишком. Я перешёл грань. Но я подумаю об этом завтра.