Черёмуха с моего двора

— Юрк, бросал бы ты курить, — замечает Гром, похлопывая согнувшегося над раковиной в приступе удушающего кашля Юру. — Аг-га… — хрипит он и вытирает губы платком. С глухим непониманием Костя смотрит на ошмётки белых лепестков на раковине. Этот исписанный и загаженный посеревший сортир в управе, сколотая раковина с вязкой мокротой и полупрозрачными полуцветами (Костя даже понять не может, что это за цветы, хотя биология в школе давалась неплохо), и Юра Смирнов с закатанными рукавами рубашки, усердно смывающий всё водой — всё это идёт трещинами, рушится, бьётся на тысячу мелких осколков, оглушая Костю. И в этой звенящей тишине есть только журчание воды и сиплое дыхание Смирнова. Федьке… Федьке, что ли, сказать… Прокопеныч умный, он сразу решит вопрос. Дуться будет, как влюблённая девка, что ему сразу не сказали, но решит. Юра тем временем спокойно умывается. Руки у него всё ещё немного дрожат, а дыхание сбито, но выглядит он на удивление собранным. А Костя всё молчит как идиот, так и сжимая Юрино плечо. Его и без того унылое красноречие сужается от «Какого хера, Смирнов?» до «Пиздец, Смирнов». Косте хочется хоть что-нибудь сказать, но до сегодняшнего дня он верил, что эта болезнь где-то там, в тёмных закоулках и на пустых набережных, а она здесь. И у неё лицо Юры Смирнова. Его, черт возьми, друга. — Юр… — тихо зовёт Костя. Тот поворачивается к нему, Костина рука всё ещё на его плече. — Угостишь сигареткой? — сипит Юра, прокашливается. — А то полдня уже покурить не могу. — Конечно, — тут же кивает Костя. Так будет проще обоим: Юра будет постоянно шкериться по углам с красивыми платками у губ или спешно уходить куда-то (действительно, Гром, куда же?), а Костя… Костя будет сидеть непроницаемой скалой. Как обычно. Надо бы… Федьке сказать… — Ты Федьке хоть сказал? — озвучивает свои мысли Костя, ловя бледного Юру за предплечье. Он нервно заправляет прядь за ухо, а глаза у него — синие-синие. Как океан синие, во. И беспокойные, полные ужаса, как океан перед бурей. Костя понимает его без слов. Вырывает из рук только зажжённую сигарету, тащит обратно в сортир. Юра тащится за ним, едва переставляя ноги, и виснет на раковине, содрогаясь в приступе, долгом и надрывном. Всё выплёвывает и выплёвывает эти злоебучие недоцветы. — Из-за кого хоть ты так? — Костя не знает, как о таком обычно спрашивают, поэтому делает это так, как умеет только он: с раздражением. Юра мотает головой, судорожно хватает ртом воздух, и Костя вздыхает: — Воды тебе, может, принести? — Лучше виски, — наконец хрипит Юра. — А ещё лучше — водки. — Хорошо, — кивает Костя. — Водки так водки. У нас как раз сегодня накрыли партию палёной. Юра вымученно смеётся, уперевшись дрожащими руками в раковину. Костя долго смотрит на его лицо: уставшее, с паутинкой мелких морщин вокруг глаз (раньше она была, только когда Юра смеялся, Костя точно помнит) и темнеющими кругами под глазами. Юра словно постарел разом на несколько лет, а никто — никто, кроме Кости и Феди — этого даже не заметил. Или не хотел замечать. Или Юра слишком хорошо умеет прятаться за масками. Или… Или… Да какая, нахуй, разница? — А если серьёзно, Юрка: возьми отгул, отдохни хоть немного. Уж кто бы говорил. Усмешка режет его лицо, а в глазах — пустота. — Как же вы с Федькой без меня будете? — Вот именно, — с нажимом произносит Костя, стирая большим пальцем лепесток с уголка Юриных губ. — Как мы без тебя будем? Юра смотрит на него нечитаемым взглядом, как будто Костя сделал что-то ужасное, но неожиданно заходится в новом приступе кашля, цепляясь дрожащими руками за раковину. Костя привычно похлопывает его по спине, как будто это может помочь. Осторожно зарывается рукой в волосы, треплет их и чешет как кота. И очень хочет, чтобы это помогло Юре, которого колошматит и бьёт дрожь. — Замёрз? На, вот, — хмыкает он, стягивая с себя куртку, которая не греет уже года три, — не твои модные тряпки, но хоть так… — Ничего не тряпки, — обижается Юра, но в предложенную куртку кутается. И устало утыкается лбом Косте в плечо. Костя боится даже пошевелиться, но про себя отмечает: в этой куртке Смирнов выглядит омерзительно. Нужно будет забрать его пальто, брошенное в курилке. — Всё, мужик, — хлопает его по плечу Костя с интонацией я-всё-решил, — пиши заявление Хмуровой и домой в кровать. — Угу, — бессильно соглашается Юра. — Кость… Ты это… заедешь ко мне? — бормочет он, а потом быстро добавляет: — Не хочу случайно сдохнуть рожей в раковине. — Конечно, Юр. Мы же друзья. И почему-то это «Мы же друзья» ещё долго звучит в голове. Он всё прокручивает эту фразу с всё новыми и новыми интонациями, пока перед глазами не мелькает Федина рука. — Кость, тебе премию сигаретами выдают? — интересуется Федя, нервно грызя спичку. — А? — Ты уже полпачки скурил. — Да я это… О Юрке думаю, — хмыкает Костя, закуривая очередную сигарету и с треском ломая спичку. — И хрен поймёшь в кого. Он ж под пытками не сознается. Федя хлопает по столу так, что коробок со спичками чуть подпрыгивает. — Какой же ты иногда идиот. — Федька… Да ты чего? — теряется Костя. Никаких из ряда вон выходящих косяков за ним вроде бы не числится. В Юрке, что ли, дело? Так Федя сам просил помягче быть. Да мягче Кости только домашний кот! Из глины. Тот, которого Игорёк слепил Ленке на день рождения. Милый получился кот, пусть и с треснутым ухом и чуть кривоватыми передними лапами. Сам просил помочь Юре, вот Костя и помогает, как умеет. — Да ничего! Лучше бы Юру проверил, а не курил здесь со своей кислой миной. Ну хотя бы не смурной. Нет, Костя не находит Юру рожей в раковине. Он находит его, скрюченного и скребущего по полу, в зале. — Смирнов, да твою налево… Костя переворачивает его и крепко держит, пока Юра, судорожно дёргается, пытаясь откашляться. Посиневшие губы отчаянно пытаются затянуть побольше воздуха, но вместо этого всё выплёвывают и выплёвывают уже даже не прозрачно-белые, а посеревшие цветы, которые отходят уже небольшим веточками. Когда приступ отступает, Юра утыкается лицом в холодной пол, шумно вдыхает. — Пиздец, — хрипит он. — Я надеялся сдохнуть в какой-нибудь перестрелке. Знаешь… так, как ни в одном боевике не было… Или хотя бы на своей яхте. А не, блять, так. Смех больше похож на отрывистое предсмертное сипение, Костя заторможено вглядывается в покрасневшее лицо с вздувшейся жилкой на лбу, и не сразу понимает, как истерический хохот перерастает в рыдания. Юра плачет с надрывом, с бессильным отчаянием. Плачет взахлёб, отчаянно размазывая кулаком мокроту и кашу из цветов. Юра кричит, и в одно мгновение его голос обрывается, и остаётся лишь едва слышный скулёж. — Юр… — тихо зовёт его Костя, касаясь плеча. Нужно что-то сказать. Давай, Гром. Поддержи его. У тебя на руках только что чуть не задохнулся твой друг. Ты д о л ж е н хоть что-то сказать. Юра поднимает на него красные от слёз глаза. — М-можно? — шепчет он одними губами. Костя с вздохом сам прижимает его к себе, гладя по волосам и по спине. — Всё будет хорошо, — обещает он. — К-кость… Я не х-хочу ум-умирать, — всхлипывает Юра. — И не надо. Кому я буду деньги одалживать? — Я за-завяжу, ч-честно, Кость… Об-бещал ж-же… — Да хоть весь участок в карты проиграй, — отчаянно бормочет Костя. — Только оставайся живым. По приглушённому сипению не сразу удаётся понять, Юра смеётся, плачет или опять задыхается. — Тогда м-меня Хмур-рова убьёт. — Поверь, она не удивится. Юра слабо трясётся от смеха. Некоторое время они сидят молча. — Н-ненавижу эту ч-черём-муху, — неожиданно всхлипывает Юра, цепляясь за Костю. — Поч-чему он-на? До к-кон-нца жиз-зни т-теперь её п-переносить не смог-гу. Мысль, что переносить её придётся недолго, больно бьёт куда-то под лопатки. — Зря ты так, — вздыхает Костя, крепче обнимая Юру и покачивая его на руках. — У меня у бабушки в Минске во дворе, прямо напротив окна росла черёмуха. Знаешь, как красиво весной было? Выглянешь в окно, а у тебя всё белое-белое. И пахнет так сладко. Я всё думал Игоря свозить, но как-то… Работа, в общем. Юра лишь тихонечко всхлипывает, крепче жмётся. И только сейчас, видя перед глазами размашистые ветви, щедро усыпанные белыми цветами, держа на руках Юру, который без него соскользнёт лицом прямо в жижу с прозрачно-серо-белыми комьями, едва похожими на цветы, Костя понимает. Красной строкой у него перед глазами проносится мигающее: «Гром, ты долбаёб». И земля уходит у него из-под ног. — Юр… — растерянно шепчет он. — Да ты чего удумал мне тут?.. Да в кого?.. В меня?.. — Т-троечка, тов-варищ м-мил-лиционер, — слабо усмехается Юра. — Но с п-плюсом за ста-стар-рание, — и совсем тихо добавляет: — Я нич-чего т-так-кого не п-прошу. П-просто… — он сипло вдыхает воздух, — просто побудь немного со мной. Мне очень страшно умирать, Кость. Мне тоже страшно, что ты умрёшь, Юр. Тяжело вздохнув, Костя поднимается, тянет за собой едва держащегося на ногах Юру. — Всё, пойдём, я тебя уложу. Нечего тут сидеть. — Остан-нешься? — беспомощно просит Юра. — Я п-просто… мне… Не оч-чень хор-рошо… — Хорошо, Юр. Конечно. В спальне он укладывает безвольное тело Юры, помогает ему закинуть ноги, кутает в одеяло. Проводит по слипшимся волосам. Едва касается щеки. Это вызывает… странные чувства. И Костя неуверенно — ему кажется это самой дурацкой идеей в мире — ложится рядом с Юрой. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Так, чтобы Юра, лежащий к нему спиной, чувствовал, что он не один. Что он, Костя, рядом. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю, — бормочет он, натягивая одеяло Юре по самую шею. — И Юрка… По поводу всего… этого. Я просто никогда не думал… Не смотрел, короче, в таком ключе. — П-посмотри, — хмыкает он в подушку. — Умир-рать н-н яхте в шел-лку п-прият-тнее… — Уже и в шелку. Как быстро растут твои аппетиты, Смирнов. — Всег-да был аз-зартным, — пожимает плечом Юра, поворачиваясь к нему лицом. — М-можно? — Наглеешь, — объявляет Костя, но позволяет укрыть одеялом и придвинуться ближе. Юра закашливается, но в этот раз на его платке, вытянутом из-под подушки, как будто чуть меньше цветов. А всё-таки молодец Федька: ловко он сообразил. Федя вытирает выступившие на глазах слёзы, вдыхает полной грудью. Дрожащими руками тянется к спрятанной среди бритв пачке сигарет на чёрный день и, прежде чем закурить, бросает короткий взгляд на васильки — цвета Юриных глаз — и веточки черёмухи.