Кровь и личи

И чувствуется в полости рта вкус разгрызенной сосульки в детстве, когда тот, кто обещал больше никогда не обещать, нарушает своё, гребаное обещание.

Тэхен кричит. Разбивает бутылку из-под какой-то газировки об асфальт, приобретая розочку для убийства невеж или невежд. Или себя. Или его. Ночь настолько тёмная, что не видать своего гневного лица в отражении окон проезжающих мимо легковушек. Морозит, так-то, не май месяц. Хосок дёргает друга за рукав закатанной по локти адидасовской куртки, хмурится, бормочет, мол, хорош уже, ладно тебе. Тэхен ему чуть ли не в лицо разбитой бутылкой заезжает; не боится пустить кровь или просто обезумел под градусом злости и сумасбродства. Намджун стоит напротив, прижавшись спиной на капот машины. Слушает напряжённо, но выглядит умиротворённо вполне себе, да. Его руки сложены на груди, мышцы лица расслаблены на все сто, а в голове взрывается мозг, а в груди орёт сердце. За Тэхена обидно, а ещё обиднее то, что сам его обидел. Масло масленое, а по-другому и говорить не хочется, ибо абсурдна каждая деталь этой истории, в которой глухой ночью, Тэхен кричит, Хосок рыцарь и мать Тереза, а Намджун спокойный покойник в мыслях первого. Враг. Враг народа в лице Тэхена. Когда ещё была осень, Намджун его спасал. Сидели как-то на крыльце его загородного дома, мяли сухие листья под ботинками, слушали музыку с телефона. Звук не очень, но нормально, не перебивает. Тэхен показывал ему шрамы на руках, взамен разрешая сделать вид, что у того нет своих. Намджун обещал, что сплетёт ему браслеты из ниточек мулине, чтоб не видно было белых полосок, что синеют, когда холодно. — Ты или сразу делай и всё, или молчи, но не обещай, а то я буду ждать, а ты забудешь. Забудешь. Он как-то забыл его на моторной лодке покатать, а обещал. А там уж лёд и какая лодка, не до неё. Опоздали. И всё как-то так получилось, что доверия не стало к нему и ничего уже планировать не хотелось и будто всё на этом свете только лишь в фантазиях, а на реальность ничего не остаётся. Иногда, особенно по утрам, Тэхену казалось, что он выдумал Намджуна, а тот выдумал их времяпровождение. Тэхен часто гуляет один. Валяется в тающих сугробах, пьёт колу и мечтает о всяком. Даже больше раздумывает, чем мечтает; серьёзный до нельзя, важный. Намджун иногда его находил вот такого, ушедшего в себя и не вернувшегося. Подавал лапу, не видел ответа и ложился рядом. Когда-то на остров снега, когда-то на асфальт, когда-то на пол; всё зависело от времени года и времени суток. — А ты вот, Намджун... Ты так не умеешь. Как в коконе весь. Не умеешь ты мечтать и реализовывать. Только мечтать умеешь, и то, уверенности ноль. Вот подумал, возьмём к примеру, ограбить ретро магазин с кассетками, и задушил в себе эту мысль или пообещал какому-то там Тэхену. А ты возьми и сделай. Что тут трудного то.... Возможно, Намджуну и вправду было трудно. С ним. Тэхен курил бруско миникан и выдыхал пар со вкусом личи в лицо Намджуна. Тот дышал им, щурился от солнца и трогал его плечи, прижимая к себе ближе, неудобно наклоняясь, дабы поцеловать. Слизывал с его губ приторную жижку, переплетал пальцы с кольцами от банок с энергетиками. Ловил чистый кайф. Голова болела ещё жутко и по спине пот лился, промокая серую футболку с затёртым рисунком. Тэхен уверял, что они подверглись солнечному удару, но Намджун отмахивался, мол, не, хуйня. Лето было крутым тогда. Лето было жарким. Тэхен не помнит, почему сейчас от него осталось какие-то странное впечатление. Что-то со вкусом личи, сухих листьев и жуткой истерики. И будто что-то прячется под крыльями-лопатками, как кролики под шляпами многорукого Шивы. Да вроде... Черт знает. Намджун его любил обнимать со спины и прижиматься губами к макушке, это правда. А Тэхен, он, ну, орал что-то всё время. Всё время куда-то бежал... Или приснилось? Так и не угадаешь. Хосок говорит, что летом всё было не круто, но если Тэхену кажется наоборот, то пусть так. Вообще, если так подумать, Намджун был лучшим событием в жизни Тэхена. Да-да, именно на столько утрированно сладко. Он часто спасал его, закрывая ото всех невзгод своими крепкими руками, как бы подставляя свою спину на растерзание. Помнит, лежал на холодном кафеле, таком, в крапинку, как манная каша. Это было в каком-то магазине и было так тихо, только слышен шум холодильников и голоса людей из далека, откуда-то сверху. Как из рая. Намджун смотрел не читаемо на него. Тэхен помнит, как только подумал потянуть к нему руки, тот будто прочёл мысли, лёг рядом, укладывая его голову на свою грудь. Так лежали некоторое время, в вибрации холодильников и окружении чипсов с сухарями. Целовались. Робко и прерываясь, дабы оглядеться как дети. С волнением в животе и рвущимся смехом наружу. Намджун боялся быть замеченным больше, чем Тэхен, оно и понятно. Он никогда не умел реализовывать. Только мечтал и обещал. Есть одно воспоминание, которое Тэхен хранит как-то по-особенному трепетно и тайно. Он целовал лопатки Намджуна, тёплые, пахнущие личи и кровью. Личи - от тэхёновых губ на которые попала жижа из барахлящего пода, а кровью из-за партака. Намджун попросил клеймо на память. Тэхен купил жёлтую гелиевую ручку и иголку. Они сидели в клумбе ночью. Почему - хуй знает. А, ещё вечером их с лавочки у подъезда пожилые женщины согнали, и они на зло, хихикая залезли в цветы, пачкая джинсовые шорты. Ночь опустилась на город, улицы опустели, а они всё сидели. Тэхен вспомнил про уговор и повернул Намджуна к себе спиной, задрал футболку, надевая тому на голову. Пока награждал тело татуировкой, рассказывал о том, как в детстве мечтал об абсолютной анархии. Было бы так прекрасно среди руин и безнадёги, где каждый себе судья и палач. Общество самолично вырезается ножом для разделки свинины и никто не плачет; не имеет права, ибо над своими ошибками не плачут. Из-за них вешаются и вешают. Намджун молчал, потом что-то вымолвил неясное, Тэхен так до сих пор и не понял. На спине жёлтым контуром расплылась лодка с двумя силуэтами в ней, под ней рябь воды. Это видимо та самая, моторная, на которой Намджун пообещал его покатать, и не покатал, но за то на его крыле, они точно уплывут в закат, не сомневайся. — Что ты там наделал? — Да ничего, так, ерундовина. Для тебя уж точно. А потом Намджун его к сырой земле прижимал, целуя кадык, бродя острыми пальцами по рёбрам. Тэхен чувствовал запах маленьких цветов приминаемых его головой и слизывал с губ кровь и свою и чужую. Хотелось рыдать в голос. В один из февральских дней, Хосок смотрел слишком серьезно и будто бы с обсуждением. В реальности это было неверие. Они сидели в раздевалке при катке, нужно было шнуровать коньки и выталкиваться на лёд, но у Тэхёна размер на два аж меньше и Хосок какой-то не такой. — Да что? Я знаю, что докучаю, но ты мой друг, а Намджун идиот. Могу я хоть тебе пожаловаться, а? Никто не слушает. Чон ещё мрачнее. И будто скидывая с плеч крест, который в один неожиданный момент устаёшь тащить, он берёт того за локоть. — Это нормально, что он не пришёл сегодня. И это нормально, что он не позвонил вчера. И это, сука, нормально, что он не праздновал с тобой рождество и хватит твердить про обещания им не выполненные, Тэхен! Может при жизни он и не выполнил всех твоих хотелок, но упрекать его в этом даже после смерти, уже слишком. Ты заебал меня. Он был моим другом, блять. А ты будто смеёшься. Тэхен закрывает глаза. Закрывает уши руками, и подавляет крик. Чувствует, как Хосок сначала тянет его за запястье с браслетом из ниточек мулине закрывающим шрам, а потом, как в немом кино, бесшумно для Тэхена, бросает свои коньки, покидая комнату. Звуки как под водой. Он давит воспоминания с лета, где всё было не столь сладко. Вроде кричал, вроде бил кулаками о двери. Ему не открывали. Ванная комната. Кафель в крапинку, как манная каша, а на ней джем. Пахнет кровью без личи. Намджун не сдержал обещание быть с ним до старости. Не понимая всего ужаса, закрываясь от вины перед ним и харкаясь болью разбитого сердца, он бежал подальше от этого загородного дома, где они были счастливы вместе. Несколько долгих лет, как одно утро у закрытой двери. И вот Тэхен кричит. Разбивает бутылку из-под какой-то газировки об асфальт, преобритая розочку для убийства предателей, которые умирают вопреки обещанию. Ночь настолько тёмная, что не видать своего печального лица в отражении окон проезжающих мимо легковушек. Морозит, так-то, не май месяц. Хосок дёргает друга за рукав закатанной по локти адидасовской куртки, хмурится, бормочет, мол, хорош уже, ладно тебе. Намджуна здесь нет, не нужно этого всего. И Тэхен чертыхается, чуть ли не заезжает в лицо Хосока с целью заткнуть, ибо нет же, вот он, спокойный и раздражающе любимый, опирается спиной о тачку. Тэхен бы его поцеловал сейчас с такой силой, с такой нежностью и страстью, что не передать. Он бы его щеки сжал до боли в ладонях и до переломов костей обнимал бы, убаюкивая в своих руках. Он бы его спрятал от мира, подставляя свою спину на растерзание. Он бы его спас. Но это лишь мечты. Тэхен реализовывать не умеет теперь. Ему это трудно стало.