Вечность в одуванчиках

      Вова чувствует ветер. Его мягкий порыв обволакивает его со всех сторон, играет с волосами и колышет одежду, пытается унести его за собой. За собой вдаль, туда, где парят птицы, туда, где свобода.       Открывая глаза, он видит небо. Лазурная гладь позволяет течь по себе облакам, иногда закрывающими собой солнце, но Вова не волнуется. Ветер обязательно прогонит их, и лучи небесного светила снова покажут свою силу, снова будут гладить землю своими пальцами.       Раскинув руки, словно крылья, Вова шевелит пальцами, хватая тонкие стебли одуванчиков. Сорвав один, он подносит его к лицу и крутит, рассматривает со всех сторон. Маленький жёлтый цветок так похож на солнце, на которое можно смотреть вечно, и не бояться боли в глазах, думает Вова, и улыбается своим мыслям.       Садясь, Вова осматривается. Этот мир не похож на его. Здесь нет боли, нет страданий. Мир безмятежности и покоя. Мир, где незачем напрягаться, где можно просто отдохнуть. И он наслаждается им в полной мере, снова падая на мягкую траву под собой и прикрывая глаза, глубоко вдыхая свежий воздух.       — Красиво здесь, правда? — Вова испуганно открывает глаза, резко садясь, но тут же успокаивается, вздохнув и снова прикрыв глаза. Эммануэль, ну конечно, кто бы ещё мог…       — Разрушить мою вечность, — срывается шепотом с губ Вовы, и тот снова открывает глаза, внимательно смотря на мужчину. — Что здесь делаешь ты?       — То же, что и ты, — говорит Ману, садясь рядом. Его рука настолько близко к Вовиной, что он мог бы коснуться ее.       — А что здесь делаю я? — спрашивает Вова, смотря прямо перед собой.       — То же, что и я, — отвечает Ману, и Вова замолкает, понимая что эта игра будет длиться вечность. Их вечность.       Они молчат. Они могли бы говорить, говорить и говорить… Обо всем, о Закатах и Рассветах, о Вечности и Небытие, о Жизни и Смерти… Но они молчат.       — Я умер? — наконец спрашивает Вова, обняв колено и положив на него подбородок. Глупая мысль, но все же…       Ветер снова подул в спину, неся приятную прохладу.       — Правда похоже на смерть? — вместо прямого ответа говорит Эммануэль, смеясь. Вова думает, что смех у него приятный. Родной. — Но нет, это не смерть, но и не жизнь. Это просто… Спокойствие.       Вова думает несколько минут. Ему не хочется озвучивать то, что сейчас проносится в его голове, но он вздыхает и сдается.       — Заслужил ли я его, это спокойствие?       Эммануэль переводит на него удивленный взгляд, задумчиво рассматривает его. Он мог бы сказать «да», но…       — Нет. Ещё нет, — срывается с его губ. — Ещё слишком рано думать об этом. Ещё слишком рано уходить сюда.       Вова прикрывает глаза. Действительно, это спокойствие не примет его. Он хотел бы, но и он его принять не сможет. Не сейчас.       — Понятно, — коротко отвечает он.       Они снова молчат. Иногда приятно делать и это, так что никто сам не собирается нарушать того спокойствия и ту тишину. Её нарушает лишь тонкий звон колокольчиков где-то вдалеке.       — Что это? — спрашивает нехотя Вова.       — Узнаешь, когда настанет время, — также нехотя отвечает Эммануэль.       Вова падает на спину, закидывая руки под голову. Ему есть о чем подумать, что осознать, но на это нет времени. Ещё нет. Эммануэль ещё немного наслаждается ветром-проказником, что дует в спину, и наконец тоже падает рядом с Вовой.       — О чем думаешь? — решает спросить он.       — О многом. Обо всем, и ни о чем. И о нас. Даже здесь мы неразлучны, — отвечает Вова, ухмыльнувшись. Он освобождает руку и тянется ею к руке Эммануэля, крепко сцепив их в замочек.       — Приятно знать, — говорит Эммануэль, сжав руку крепче. Вова улыбается, смотря на все те же плывущие по лазурному небу облака-барашки.       — Давай проведем эту вечность в одуванчиках? — тихо спрашивает Вова, заранее зная ответ. Но попытка не пытка, так ведь?..       — Мы не можем, не сейчас. Наше время ещё не пришло, — с сожалением отвечает Эммануэль, садясь. — Но поверь, когда-то мы ещё окажемся здесь. И у нас будет своя вечность, проведенная в одуванчиках, — продолжает он, сорвав один цветок, вертя его в руках.       — Так и знал, что ты ответишь так, — говорит Вова, тоже садясь.       — Зачем спросил тогда? — спрашивает Эммануэль, протянув руку с одуванчиком к лицу Вовы, закладывая цветок за его ухо.       — Надеялся на другой ответ, — отвечает Вова, и тянется к лицу мужчины, аккуратно касаясь пальцами щеки, притягивая к себе.       Его губы сладкие как мед. Вова думает, не намазал ли Ману их действительно медом, но потом вспоминает, что взяться ему здесь неоткуда. Они сладки так сами по себе, и оттого целовать их ещё приятнее. Целовать, всасывать, лизать, кусать, Вова не прекратит этого, чувствуя искреннюю отдачу этого всего от Ману. Его Ману. Его Вечности, его спокойствия. Его собственного одуванчикового поля.       Отстраняясь, он коснется лбом лба Ману, застывая на месте, чувствуя как тает этот мир. Как постепенно пропадает ветер, облака, солнце, небо, одуванчиковое поле. Они остаются во тьме, на маленьком клочке земли, крепко держась за руки.       — Обещай, что мы ещё вернёмся сюда, — тихо просит Вова, сжимая пальцы.       — Когда-нибудь обязательно, — отвечает Ману, и растворяется во тьме. Вова растворяется следом.       Открыв глаза, он оглядывается. Кабинет, его кабинет. Стол, компьютер, кипы бумаг. Он заснул сидя, измученный бумагам и постоянным напряжением, но сейчас чувствует себя отдохнувшим, несмотря на то, что поспал от силы час.       На часах почти два часа ночи, ему бы следовало перекусить, принять душ и нормально отдохнуть, но что-то беспокоит его. Он тянет руку к уху, выуживая из-за него маленький жёлтый одуванчик, и измученно улыбается.       — Нас ждёт наше одуванчиковое поле, ты обещал, — шепчет он, прикасаясь к цветку губами. — И наша вечность в нем, — он встает из-за стола и покидает кабинет, бережно спрятав символ их обещания в тумбу, поверх документов.