Останься

      Чарльз наблюдал за Эриком, закуривающим сигарету, ожидая следующий ход. Эрик томно опустил взгляд на шахматное поле: один шаг Чарльза, и его сторона получит мат. Он передвинул банальную пешку, зная, что у него нет шансов. – Ну, друг мой, мат, – сказал Чарльз, делая свой ход, с довольным лицом смотря на друга.       Леншерр слегка нахмурился, но после его взгляд расслабился. Он обещал не поддаваться, поэтому принимает почти наступившее поражение. Сейчас его интересует не выигрыш в игре, а что-то другое. Что-то, что волнует его с самого начала всей миссии. Что-то, о чем он определенно не может думать прямо сейчас, находясь здесь, где есть кто-то, кто может все знать. Кто-то, кто, по-крайней мере, имеет имя. – Так, – выпаливает Чарльз, вставая с кресла, и достает полупустую бутылку вина из ближайшего шкафа, – что насчет пары бокалов? – Я-то не против, но есть ли у нас бокалы? – поднимая бровь, сарказмом отвечает Леншерр. – Так. – повторяет Ксавьер, опуская руку с бутылкой, – Думаю, простые кружки ничем не хуже стандартных бокалов.       На момент он подходит к тому же шкафу, возвращаясь с простыми кружками. Да, действительно с простыми чайными кружками – но только вместо чая – вино.       Не церемонясь, он наливает себе и другу. После этого, Эрик кладет сигарету в пепельницу.       Обстановка нравится им двоим. Мягкий свет лампочки падает на стол, чутка задевая другие части комнаты, отдавая пылью. Свет падает на их лица: подчеркивает грубоватое лицо Эрика, блесклый взор, направленный на Ксавьера, в его привычной, и, судя по всему, нежной рубашке. Он задумчиво смотрит в сторону. – Чарльз.       Чарльз рывком переводит взгляд на Эрика. В полном непонимании, его взгляд становится вопросительным. Эрик понимает, что он звучит недосказанно, ему не хватает конкретики, но он хочет затянуть эту игру. Насколько быстро догадается Чарльз, или насколько быстро догадается прочитать его мысли? – Чарльз.       В этот раз, Леншерр пододвигается ближе. Он ставит кружку на стол со звонким стуком. Чарльз не выдерживает всего напряжения: – Я не понимаю, что тебе от меня нужно. – Чарльз.       Эрик переходит на полукрик. Он не понимает, почему он кричит. Хотя в его голосе нет ни доли злобы. Его голос все ещё остаётся непринуждённым и монотонным. Но он также звучит, будто готов сорваться. Он не знает, почему он готов сорваться. Для чего он готов сорваться?       Напряжение в комнате становилось более заметным, а для Чарльза – максимально. Не читая мысли, он все равно мог прочувствовать напряжение Эрика. Однако, Ксавьер старался сохранять спокойствие. Уголки его губ слегка дрогнули. Только Эрик не мог понять, почему: он нервничал, или тоже хотел что-то сказать? – Чарльз!       Эрик определенно переборщил. Чарльз аккуратно поставил стакан на стол, удивлённо наблюдая за Эриком. Это был не тот Эрик, пришедший к нему в час ночи для партии в шахматы. Он не закуривал сигарету, но слишком напрягал его своей недосказанностью. Что именно его беспокоило, и просил ли он о помощи? Или он шутил, играя на нервах, требовал что-то? – Что? – не выдерживая, слетает с уст Чарльза. – Я люблю тебя, – выдыхая, тихо шепчет Эрик. Приподнимая взгляд, он ловит взгляд напротив. В нем не было чего-то ужасного.       В нем не было чего-то ужасного. Он по-прежнему расслаблен, в таком же привычном, приятном положении, но что-то в нем было не так. Он огорчённо смотрел и как бы ранил. Эти синие, наполненные "чем-то не тем", глаза, сочувственно покосились в сторону пола. – Оу.       Оу.       Сколько же боли в одном только вздохе. И сколько же боли в самом выражении лица – ему жаль. Кого жаль? За что жаль? Его глаза снова скользнули на Эрика, и получили ту же жалость в ответ. Чарльз понимал, почему. Они понимали, почему. Почему это сложно, и почему это сложно говорить. Почему об этом сложно думать.       Чарльз выдохнул. Мысленно набравшись смелости, он аккурат взял Эрика за плечи, невесомо целуя. Эрик расслабился, заставляя хватку Чарльза сделать так же. Они мягко шли по общей волне. Одни касания заставляли таять. Эрик подтолкнулся вперёд, от чего Чарльз еле слышно промычал ему в губы – все это слишком сладко для них двоих. Они, нехотя, отстранились, и Чарльз, подтирая губы рукавом, шепнул: – Но это неправильно. – Разве правила нужны не для того, чтобы их ломать?       Чарльз тепло расплылся в улыбке. Порой банальные шутки Эрика делали с ним это. Не нужно врать – всегда.       Леншерр улыбнулся в ответ. Эти действия можно считать за согласие, но Чарльз решил уточнить. "Вперёд." Где-то послышалось в голове Эрика.       Он осторожно прильнул к Ксавьеру, коснувшись его лица руками. Они медленно целовались, пока Эрик нарочно не прикусил нижнюю губу Чарльза, буквально заставив того тихо, удовлетворённо взвыть, а затем резко отстраниться. Мужчины не прерывали зрительный контакт, глубоко дыша. Это было чем-то новым для них. Новым чувством, приятно окутывающим где-то в середине. Но так же быстро заставляющим одуматься о социальных факторах, разбивая все наслаждение об асфальт. Это место – не самое удобное для таких вещей. И конкретно под "этим местом", они имеют в виду два кресла и стол по середине.       Чарльз пихнул Эрика на край кровати, ловя его губы своими, садясь на его колени. Его пальцы прошлись по затылку друга. Тот, в свою очередь, притянул его ближе за талию, с такой же страстью отвечая на действия. Чарльз, не стесняясь, простонал, спустив руки к плечам Леншерра. Мелкая дрожь прошла по двоим телам, и Эрик понял, что Чарльз связал их мысли. Теперь они – одно целое. Буквально одно целое, с одними эмоциями, вернее, с эмоциями, разделенными на двоих. Они – то, что давно искали. Или, скорее всего, то, чего давно жаждали.       Отстранившись, они сели друг рядом с другом, плечом к плечу. Раскрасневшиеся, расстрепанные – сделанные собственными руками друг для друга. Однако абсолютно смущённые только что произошедшей ситуацией.       Ксавьер отвёл взгляд в сторону. Он долго будет размышлять над этим, как и Леншерр, который тоже смотрел в сторону, но не на Чарльза. Посидев так немного, он поднялся, но тут же остановился из-за остановившей его руки. Чарльз несильно дёрнул его на себя, сказав: – Останься.