killing kind

— Какого дьявола мы вообще в Риме, — шипит Леоне сквозь зубы. Каждый его выдох обретает собственный шаг и спускается ниже и ниже в глубину гипогея. — Неаполь — наша территория. Не могли что ли кого-то ещё послать?.. Он считал, что ворчание его успокоит; было темно, и безлюдно, и им с командой потребовалось разделиться, чтобы выследить каждого крысёныша-дезертира до рассвета и принести их выпотрошенные тела к ногам Польпо. Леоне просто надеялся, что Гирга, Миста и Фуго не разнесут чёртов Ватикан, пока они с Бруно шатаются под Колизеем. — Кто вообще выбирает такое идиотское место для убежища? Это должно считаться как нарушение культурного фонда страны, я не знаю, — Леоне клацает зубами, нервно оглядываясь по сторонам. Ни черта не видно. — Волнуешься за Наранчу? — в голосе Бруно слышится колеблющаяся улыбка. Если Леоне предпочитал ругать всё вокруг на чём свет стоит в тревоге, то Бруно улыбался — будто улыбкой мог отогнать все беды. Сердце Леоне сжималось от этих улыбок. — Я волнуюсь за Наранчу, за Фуго и за Мисту, которых мы отпустили гулять по тёмному городу с дозволением крушить всё на своём пути. В Риме камня на камне не останется с этими детьми. — Ты немногим их старше, — усмехается Бруно. Подыгрывает. Его притворная лёгкость успокаивает Леоне так просто, так быстро; открывает в нём силы, которых не было раньше. — Я хотя бы закончил школу! — Как и Фуго. — Не начинай, — бормочет Леоне, проглатывая зубастую улыбку. Он не думал, что другой человек может на него так влиять, — заставлять улыбаться, отгонять страхи и тревоги. Рядом с Бруно он чувствовал себя в безопасности. Он чувствовал надежду. Они спускаются дальше в тишине, но в воздухе чувствуется куда меньше напряжения. — Мы ничего не знаем о станде Джулио, — понижает голос Бруно. Леоне пробует затхлый воздух на вкус — они всё ближе к нижним уровням катакомб. — Нужно быть предельно осторожными. — Я в курсе. Как спустимся, вызову Moody Blues. Может, поймём, где он прячется, — Леоне говорит тише, не столько произнося слова, сколько выпуская их в воздух, как облачка дыма. — Умно. И, Аббаккио, — Бруно оборачивается к нему, и даже во тьме, скрытой под Колизеем, он видит что-то странное в его лице. Его губы сжаты, и глаза смотрят слишком напористо, но без привычной изучающей внимательности. Леоне кажется, словно его пожирают, — кусок за куском. Тишина ложится между ними дремлющим зверем. — Да?.. — едва слышно отзывается Леоне в крохотное пространство между ними. Его лицо ощущается пламенно. Бруно молча отводит взгляд. — Ничего. Мы справимся, только и всего. — Ага, — сглатывает Леоне, и одно лишь слово закупоривает ему глотку. — Видали и похуже. *** Внизу катакомбы шелестят, но не ветром — землёй. Её мягкость приглушает все звуки. Даже эхо шагов раздаётся в маленьком промежутке между первым и вторым. Леоне ёжится — холодно. Moody Blues требуется время, чтобы докопаться до образа обладателя станда. Бруно прикрывает Леоне спину. Леоне прикрывает рукой пистолет за поясом. Лабиринты вокруг дышат мертвечиной, поглощают в своей темноте остатки следов на полу и звуков. Леоне понравилось бы здесь больше, раздавайся в округе хоть какое-то типичное для фильмов ужасов капанье. Он согласился бы даже на хриплое дыхание прямо под ухом. Но все звуки вокруг — шаги Бруно, едва различимые; шорох плёнки Moody Blue; кровь, бьющая в ушах. Пещеры голодно ждут их, и растекаются в своей жажде от света фонаря в руках Бруно. Леоне — последний человек, которого можно назвать поэтом, но он видит в этом забавную связь; он — пещеры, а Бруно — свет. Moody Blues щёлкает, и картинка замирает на бледном, тощем мужчине с дикими глазами зверя, сгрызенными до мяса ногтями и порванной одеждой. — Господи, — вздыхает Леоне, рассматривая образ. — И этот дохляк прикончил Гаспаччо? — У Джулио очень интересная история, — отмечает Бруно, разглядывая пыль в свете фонаря больше, чем звероподобное существо прямо перед ним. — Его мать жестоко убила отца прямо на его глазах. В дальнейшем он был обвинён в последовательной гибели нескольких мужчин и женщин — все находились в близких или интимных отношениях с ним. Гаспаччо вытащил его из тюрьмы и прибрал к себе, а он, после нескольких лет службы, убил его и сбежал вместе с Гато, которого сейчас ищут остальные. — Это для тебя интересная история? Звучит, как абсолютно конченая хрень, — Леоне осматривается, и у него руки чешутся снять Moody Blues с паузы, чтобы побыстрее разобраться со всей этой дрянью. По спине пробегают остро мурашки. — Просто интересно… может, у Гаспаччо было что-то общее с предыдущими жертвами? — Ты хочешь сказать… — Леоне не успевает договорить. Бруно отворачивается и качает головой. Его челюсть сжата крепко. — Я не собираюсь ничего предполагать. Наша цель — уничтожить дезертира. Убийство солдата — прямое оскорбление босса, — Бруно говорит заученные строчки, отстраняется всё сильнее и сильнее от Леоне. Они здесь наедине, и Бруно закрывается от него специально. Может, он не хочет зря обнадёживать Леоне. Может, он не хочет быть здесь с Леоне. — Пошли. Мы не хотим его упустить. В этих катакомбах полно тайных ходов, — отчитывается Бруно, словно механический, и Леоне чувствует собственное непередаваемое одиночество в компании самого близкого ему человека на всём белом свете. *** Moody Blues идёт шагами другого человека — пугливыми, поспешными, лёгкими. Леоне всегда казалось странным смотреть на свой станд в процессе восстановления сцен прошлого, — словно какая-то их часть отсутствовала, пряталась в белом шуме былого. Леоне всегда казалось странным смотреть на сцены прошлого в процессе восстановления его стандом, — словно они были неправильными, не такими, невозможными в данный, настоящий момент. Леоне любил свой станд точно так же, как самого себя, — не ненависть, которая была слишком сильным словом для такой жалкой эмоции, но отстранённое равнодушие. Он никогда не испытывал равнодушие, глядя на Бруно. Всегда было что-то в его груди, вспыхивающее пламенем, такое же разрушительное и обжигающее, такое же ужасное и прекрасное. Ему хотелось смотреть на Бруно бесконечно. Ему хотелось быть ближе так сильно. Ему хотелось так много, но Бруно всегда держался на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии двух шагов, на расстоянии глубокой пропасти. Он был полным идиотом, когда слабо, сипло, жалко надеялся одной лишь искоркой своего сердца, что Бруно может его полюбить. Но Леоне было достаточно. Достаточно просто идти рядом с ним, просто быть рядом с ним, дышать с ним одним воздухом, потому что всё это было беспощадно заполнено Бруно в тех формах, к которым Леоне мог беззастенчиво прикоснуться. Он мог умереть за Бруно. Для Бруно. Moody Blues в форме Джулио замирает, и Леоне поднимает свой взгляд на место, куда они пришли. — Я… думаю, я могу выключить фонарь. *** Перед ними, как пасть, раскрывается огромная зала. Отовсюду льётся бирюзовый свет — Леоне моргает несколько раз, пытаясь к нему привыкнуть после слабого карманного фонаря. Он заворожено смотрит, с ужасом добычи, загнанной в угол, — весь рот комнаты изорван острыми, кривыми зубами и алыми вспышками. Леоне приглядывается и понимает, что он смотрит на огромное количество розовых стеблей неестественного размера, обвивающих всю комнату — каждая стена, пол, потолок. Его глаза слезятся. То ли от света, то ли от отвратительного железного запаха. Бутоны роз раскрываются им навстречу — из их сердцевин смотрят оголённые глазные яблоки, иссохшие, потухшие без влаги. Каждый — разного цвета. Леоне чувствует себя препарированным. Тошнота подкрадывается к горлу, и он понимает, что ещё таится за сталью аромата. Трупная вонь. Розы покачиваются в окоченении, расписанные кровью. — Буччеллати, оставайся за мной, — бросает Леоне, быстро отзывая Moody Blues. — Что-то мне подсказывает, что наша цель близко. — О, и как же ты догадался, детектив? — пусто бросает Бруно, не отрывая взгляда от грандиозного, кладбищенского ужаса подземной оранжереи. — З-здравствуйте, — голос идёт будто бы отовсюду, тихий и подрагивающий, но оглушительный тем не менее. Леоне озирается гневно по сторонам, делая несколько поспешных шагов, ловко обходя клыки шипов на полу. — Просто выйди сюда, и мы разберёмся с тобой быстро! — кричит броско Леоне, обнажая себя полностью, — чёткое чёрное пятно на ярком фоне. Его заметят быстрее, чем Бруно; он может выиграть время… Краем глаза он замечает, как Бруно изучает стены за густыми зарослями роз. Глазные яблоки выкатываются из своих цветочных орбит и растекаются по земле. — Знаете, любовь… л-л… любовь… такое с-сильное чувство. Люди созданы, чтобы… чт-т-тобы лю… л… люб… любить. Чтобы б-б-быть… любимыми, любимыми… — голос звенит всё громче и громче в ушах Леоне, и он морщится, осматривает потолок в поисках какого-то укрытия, какой-то дыры в бесконечных громадных ползучих стеблях. Уворачивается от шипа. — Что за хрень ты несёшь? — он отвлекает внимание. Лучше за ним будут следить, чем за Бруно, — Бруно справится со всем, Бруно на что-то годен… и Леоне готов побыть приманкой. Ради Бруно. Ради Бруно он готов на всё. Голос продолжает, заикаясь, но не колыхаясь от слов Леоне: — Как м-м-мож… м-мож.. можно люб-б-бить кого-то, и не мечтать… меч-т… ме-мечтать… р-разделить свою жизнь с ними… П-п-подсознательно… или ос… ос-с… или нет. Леоне вытаскивает нож — пальцы касаются холода пистолета. Напоминают, что выход есть. Всегда. Режет ножом стебли, но голос всё продолжает и продолжает, звучит так, словно хочет разорвать всю комнату: — Люби. Люби. Люби. Удивительно чётко звучит его зов. Из стеблей вытекает жидкость и пачкает руки Леоне в крови. — Это мой станд — Remain In Light! Голос исчезает так же быстро, как и пришёл, словно оборванная кассетная плёнка. Леоне чувствует боль, невыносимую боль в голове, и ходить становится труднее. Он уворачивается от шипов, но они двоятся в глазах. — Нашёл что-нибудь, Буччеллати? — Леоне чувствует себя пьяным. Леоне чувствует себя никчёмным. Леоне нужно… — Он не может быть далеко, — говорит Бруно громко, но звучит так, словно шепчет. — Вибрации от голоса шли по стенам. Он где-то за ними. — Давай убираться отсюда. Он никак не реагировал на порезы его станда — должно быть… гиблое дело, — Леоне покачивается и едва избегает соприкасания со сгорбленным шипом. — Sticky Fingers, — Бруно указывает на стену, и Леоне кажется, будто Бруно делает всё, чтобы не смотреть на него. Почему он не смотрит на него? Что Леоне сделал не так? Почему Бруно злится? Почему Бруно не любит его? Почему Бруно не любит его? Почему Бруно не любит его? Бруно пропускает его вперёд, и Леоне вываливается из комнаты на сухой пол; позади он слышит раздражённое шипение. Сладкий запах комнаты отпускает его быстро, и Леоне становится легко — так легко, как не было никогда. Всё встаёт на свои места; он чувствует себя так, словно впервые на самом деле вздохнул. Его лёгкие кажутся чистыми изнутри. Он слышит звук застёгивающейся молнии. Бруно выходит вперёд, сжимая свою ладонь. — Порядок, Буччеллати? — Да, да… — голос Бруно звучит слабо. — Просто царапина. — Царапина от станда! — Ну же, я видел, как тебя там шатало, — отмахивается Бруно внезапно раздражённо. — У него, скорее всего, какое-то психологическое воздействие. Ничего серьёзного. Бруно отворачивается, и смотрит в ноги. — Пойдём. *** Они находят крохотную комнату — совсем рядом с огромной залой, так не подходящей ей по размеру. Леоне никак не архитектор, но такая конструкция даже его смущает. Леоне заходит первым с фонарём, который он вежливо отобрал у Бруно, обосновав это его раненной ладонью. Бруно или не хотел спорить, или не мог, — он выглядел сильно потрёпанным тем, что произошло в зале. Леоне не мог его винить, — если эффект на Бруно был хоть вполовину той же силы, что и на него, то неудивительно было оказаться в отвратительном состоянии. Первые пару шагов в комнате ощущаются вязкими и неприятными. Леоне кажется, словно он снова улавливает резкий запах гигантских роз, но наваждение исчезает так же быстро, как и появилось. Посередине комнаты стоит магнитофон рядом с чем-то, напоминающим самодельный усилитель звука. — Вот сука, — Леоне присаживается рядом с магнитофоном, и Бруно опускается на землю рядом с ним. Леоне включает запись. «З-здравствуйте…» Леоне выключает запись. Засранец подготовился к их появлению. Нашёл укромное место, поставил туда запись, а сам сбежал. Кроме того, выбил их обоих из колеи каким-то идиотизмом со своим стандом… Remain In Light. Пусть запись вблизи далеко не такая громкая, как в большой зале, но она всё ещё может быть опасна. Нужно быть готовыми, он может продумывать нападение прямо сейчас… Бруно валится вбок, и Леоне подхватывает его, едва не обжигаясь о его кожу даже сквозь одежду. Он укладывает Бруно на своё плечо. — М-м… — Всё правда в порядке? — Да-да, — Бруно разъярённо морщится и бросает на Леоне странно злой взгляд, словно он только и делал, что донимал его вопросами о самочувствии. — Просто этот запах… никак не отвяжется. Такой… сладкий и… — Запах? Ты о чём? — у Леоне холодеет под рёбрами. Он не чувствовал ничего, кроме пыли и духоты, с тех пор, как они покинули комнату. — Я всегда могу на тебя положиться, знаешь, Леоне? — будто не слыша его, Бруно шелестит. Он ощущается жарко, он ощущается близко, он выглядит странно смущённым и уязвимым, и… что-то не так. Бруно сжимает руку Леоне крепче. — Нам… — у Леоне становится сухо в горле. Его сердце бьётся чересчур быстро. — Нам нужно найти цель. И сразу после этого разберёмся с твоим жаром. — А? — Бруно моргает, будто не понимает, где оказался, и отстраняется резко. — Да. Да, ты прав. Когда Леоне подбирает фонарь и выходит из комнаты, шаркающие шаги Бруно заставляют его спину покрыться мурашками. *** — Буччеллати? Ты идёшь? — Леоне оборачивается и видит, как Бруно обнимает свои плечи яростно. — Да. Да… просто не подходи ко мне. Не подходи… Леоне сглатывает, и его сердце рвётся на маленькие кусочки. *** — Я не понимаю, мы ходим кругами, или все эти древние засранцы просто сделали здесь всё одинаковым, — ворчит Леоне, чтобы перестать нервничать, и перекрыть тяжёлое дыхание Бруно, идущего позади. Его хрип, застревающий в горле, пугал Леоне до ужаса. Может, станд выкачивал силы Бруно, пока они здесь ходили всё это время. — Чёрт его знает, может, этот поганец уже сбежал… Нет, нет, раз его станд был здесь, он не мог уйти далеко от такой громадины… И магнитофон… Он хотел посмотреть, как мы будем метаться, с безопасного расстояния, — Леоне прикусывает свою щёку и останавливается, задумавшись. — Надо было использовать Moody Blues в той комнате! Почему я не… Руки, горячие до того, что леденящие, обхватывают его сзади. Слишком крепко, чтобы быть неискренними; слишком крепко, чтобы быть любовными. — Я так люблю, когда ты включаешь детектива, Леоне. Ему кажется, словно дыхание замирает у него в горле. Бруно прижимается к нему сзади, и Леоне чувствует его дыхание на своей шее, сладкое и резкое. Леоне чувствует его губы… — Буччеллати, что… ты чего? — он выбирается из хватки с трудом и роняет фонарь на землю. В его жалком свете он видит лицо Бруно и его тёмные, тёмные глаза. Он выглядит голодно. Сердце Леоне пропускает удар. Это неправильно. Так не должно быть. Бруно не может… Он прижимает Леоне к стене быстро, жестоко и больно. — Ну же, — дыхание Бруно совсем близко к его губам. Леоне чувствует себя каменным. — Поцелуй меня. Я знаю, ты этого хочешь. Я тоже… тоже хочу. Бруно целует его, и это всё, чего Леоне когда-либо хотелось, — и ужасающе, душераздирающе неправильно. Так горячо, и головокружительно, и невыносимо. Леоне так хочется просто обмякнуть и позволить Бруно делать всё, что угодно; поцелуй со вкусом трупного яда. Бруно целует его грубо и жадно, словно глотая воздух из его лёгких, и его зубы на губах Леоне кажутся острыми, как клыки, как скалы, как… шипы. Леоне не отвечает на поцелуй и отталкивает Бруно из последних сил. — Что ты творишь?! — Я люблю тебя, — Бруно выдыхает со всхлипом, словно только осознавая, что он говорит. — Я люблю тебя так сильно. Его голос надрывается, и Леоне становится почти что жаль, но Бруно снова прижимает его к стене, снова целует, тянет за волосы так грубо, что это становится ненавистным, и… Леоне чувствует острую боль в боку. Он снова толкает Бруно, и тот снова всхлипывает, и у Леоне из торса торчит его собственный нож, и он тяжело вдыхает. Бруно смотрит на него всё тем же безумным, тёмным и удивительно ясным взглядом. — Я люблю тебя, — он повторяет и подходит ближе. — Я люблю тебя, и я хочу выпотрошить тебя, и я хочу раскрыть твои рёбра и достать все, все твои внутренности… — Что за херня?.. — Я чувствую, я… я люблю стольких людей. Но тебя, Леоне… ты нужен мне больше всех. Бруно бросается на него снова, но Леоне пинает его неуклюже, и он спотыкается, заходится в кашле. Это больно. Леоне больно. У него нож в боку, чёрт его подери, а сердце болит сильнее. Конечно, Бруно никогда бы такого не сказал. Конечно, это всё — вина сраного станда. Конечно, Бруно сказал бы это кому угодно, кто находился бы с ним здесь. И теперь Бруно хочет его прикончить. Бруно поднимает на него взгляд и улыбается так нежно, так мягко, так восторженно и влюблённо… Леоне срывается с места. *** Бегать от человека, который буквально может ходить сквозь стены, — уже чертовски сложное занятие, а с ножом в боку это и вовсе едва возможно. Но Леоне не знает, что делать, и его сердце предательски сжимается, и ему хочется рыдать, но он просто бежит — ковыляет, — по тёмным коридорам. Глаза привыкают к темноте, но он ничего не видит. Его горло стискивается страхом, и с ним перемешивается глупый, сумасшедший восторг. Только на одну секунду, на одно мгновение, Бруно был от него без ума. Настолько без ума, что был готов убить его. Рана ноет мучительно, и Леоне заходит за угол и соскальзывает по спине слабо. Он не слышал шагов — может, Бруно очнулся? Может, всё теперь в порядке, и они просто забудут это, и их поцелуи останутся погребёнными под зыбкой, пыльной землёй? Леоне кажется, что он сам сходит с ума, потому что ему не хочется, чтобы это прекращалось. Хочется побыть любимым Бруно чуть дольше. — Лео-о-не! Леоне… Помнишь, когда мы вместе разбирали списки должников у меня? Ты помнишь, я знаю… Он помнил до боли хорошо — вино, сигареты, Бруно в лёгкой домашней футболке, тёплый свет торшера и умиротворённая мелодия приятного разговора. Леоне даже не помнит, о чём они говорили. Это было так легко и непринуждённо, будто они могли просто говорить — не об убийствах, не о мафии, не об ужасах их жизней, — вечность. Они смотрели фильм. Какой-то идиотизм с Челентано. — Я так хотел поцеловать тебя тогда, — голос Бруно звучит слишком осознанно, слишком искренне. Не безумец — искренне тоскующий по упущенным моментам влюблённый. Леоне больно, больно, больно, и он сжимает нож у себя в боку крепче. — Разве не этого ты хотел?! — срывается голос Бруно на отчаянный крик, и его шаги раздаются всё ближе и ближе, как панихида в такт бьющегося сердца Леоне. — Разве ты не любил меня, Леоне? Почему ты не хочешь этого, не хочешь меня сейчас?! И у Леоне в горле застревает мучительно тяжесть, застревают невыплаканные слёзы и несказанные слова. Ему нужен Бруно, он нужен ему всегда, но он не может поверить ни единому слову сейчас. Потому что Бруно отверг его, отвергал раз за разом холодными взглядами и каменеющим лицом, скрытыми жестами и закрытыми наглухо воротами своих чувств. Бруно не нуждался в Леоне. Никогда. — Нашёлся, — слышит он голос у себя над ухом, близко до того, что чужое дыхание скользит по его шее. Руки Бруно смыкаются у Леоне на шее. Они такие тёплые, они такие мягкие даже в моменты убийств, и Леоне вырывается из их хватки в диком, нечеловеческом ужасе. — Я хочу убить тебя так сильно, — Бруно шепчет ему колыбельную по своим правилам, шепчет так восхищённо, и искренне, и слезливо. — Я никогда не хотел никого убить сильнее, чем тебя. Леоне хрипит и царапается, срывает ногти о прикосновения Бруно и кашляет. Бруно сжимает пальцы сильнее, и Леоне отрывает его руки от своих. Звук расходящейся молнии Sticky Fingers рвёт его голову на части. Леоне отползает, держась за свою шею и кашляя, и, словно только научившись ходить, возобновляет побег. *** У него есть пистолет. Он может справиться с Бруно легко и просто — одним нажатием на курок. Один лишь правильный выстрел, и у Леоне будет возможность выжить. Ему не кажется, что он её заслуживает. *** Песчаная земля уходит из-под ног, и катакомбы рычат расстёгивающимися молниями, всё ближе и ближе. Леоне уже не бежит, но ползёт, тянет ногу за ногой в попытке найти хоть какое-то место, хоть один поворот, хоть самый маленький закоулок, чтобы спрятаться на мгновение, дать себе возможность подумать сквозь невыносимую боль и саднящее горло. Он хочет умереть. Он заслуживает умереть. Он должен умереть. Так почему он до сих пор бежит? Почему не может позволить Бруно прикончить его? Леоне ныряет в небольшую комнату и старается дышать как можно тише. Бруно не зовёт его больше, не кричит — крадётся, загоняет добычу в угол. В темноте подземелья, в небывалой каменной тишине, отрезанный от всего мира, Бруно любит его. Ненормально, безумно и страстно — Леоне может это понять, Леоне любил так каждое мгновение, каждую секунду; и это казалось ужасным, неправильным. Его позорное стремление быть ближе, никчёмная жажда любить без остатка, — всё здесь, в шуме возлюбленных шагов, в холоде хрипа Бруно, в ужасе, сковывающим конечности Леоне. Он бьётся в пылу своих чувств, как в лихорадке, и кусает губу до боли. На ней ещё вьётся пламенный поцелуй Бруно. Он слышит, как расходятся стены. Он слышит шаг за шагом. Он слышит сердце в своих ушах. Он слышит кровоточащую рану. — Пожалуйста, Леоне, — он слышит голос Бруно, искажённый небывалым отчаянием. — Пожалуйста, вернись. Я не могу без тебя. Бруно всхлипывает — Леоне скулит в унисон. Это неправда. Это неправда. Этого не может быть. Леоне никогда не был счастливее. *** Вопреки всем правилам безопасности, Леоне выдёргивает нож из своего бока и задыхается криком в страхе быть пойманным. Он стягивает свою талию полами плаща и шипит тихо, из-под языка, и ему страшно, почему-то, до сих пор. Ему страшно не от того, что он может умереть. Ему страшно от того, что он, вопреки всему, любим. *** Бруно набрасывается на него спереди и валит на землю. Леоне отбивается — отмахивается, и хрипит, и сжимает нож в одной руке, но Бруно не реагирует на впивающиеся в его руку порезы, не реагирует ни на что. Просто смотрит на Леоне так, словно не видел ничего прекраснее, и царапает шею Леоне ногтями так, словно хочет разорвать ему новые пути дыхания. Бруно кусает его в раскрытое место между шеей и плечом, и Леоне стонет наполовину от боли, наполовину от странного, дрожащего наслаждения. Он чувствует себя грязно. Он чувствует себя великолепно. Леоне пинает Бруно коленом в живот, и Бруно задыхается, падает с него. Леоне смотрит на окровавленный нож в своей руке, смотрит на порванный пиджак Бруно, смотрит на бурые пятна, расходящиеся по его телу в темноте, и сглатывает. — Я не хочу тебе вредить, Буччеллати. Прекрати. Прекрати… — Я просто хочу, чтобы ты знал, — повторяет Бруно слова, которые когда-то сказал сам Леоне. — Я так сильно, невероятно, безумно хочу тебя убить. Бруно двигает пальцами напряжённо, смотрит на Леоне исподлобья и не двигается, словно внутри него ломаются кости. Леоне использует момент, чтобы снова начать бежать. *** Как только он найдёт Джулио, он убьёт эту паскуду. Убьёт за то, что он решил дать Леоне хоть каплю надежды. *** Единственная вещь, которую Леоне точно знает о себе, которая не исчезнет никогда, которая останется с ним на всю жизнь, — он мучительно, безрассудно жадный. Бруно любит его — и этого мало. Бруно любит его — и Леоне бьёт его коленом в живот, отталкивает и несётся со всех сил дальше и дальше от любви, о которой он мечтал так долго. «Идиот. Разве не этого ты хотел всю жизнь? Чтобы тебя любили так же сильно, как ты любил всегда?» Леоне спотыкается, и грязь пачкает его залитое слезами лицо. Косметика давно смазалась, рыдания давно прекратились, но на месте его лица так и осталось бесформенное мерзкое пятно Роршаха. Если Бруно его так любит, почему Леоне до сих пор бежит? Если Бруно его так любит, не лучше было бы умереть прямо здесь, от его сладострастных жестоких прикосновений? У Леоне нет ответа, Леоне кашляет, и в глазах темнеет, и у него кружится голова, и тут темно, так темно, — только под веками вспыхивают разноцветно-белоснежные призрачные огоньки. Он падает на землю окончательно, переворачивается на спину и ждёт. Земля трепещет от походки Бруно, тяжёлой и вымученной. Леоне может просто умереть. Ему стоило бы. Почему он никак не может насытиться? Почему продолжает бороться? Бруно нависает над ним, безудержно счастливый и очарованный, и приподнимает голову Леоне за подбородок нежно. — Ну же, Леоне. Последний поцелуй, — Бруно шепчет. Леоне хватает его и притягивает к себе. Бруно едва успевает вздохнуть перед тем, как целует его в ответ, — так же жадно, так же голодно, так же мучительно больно. — Я люблю тебя, — шепчет Леоне. Бруно вздрагивает вокруг пистолета, приставленного к его груди. Его взгляд соскользает вдаль. — Джулио… Кане, — произносит он сухими губами, и Леоне дёргается под весом Бруно. — Не волнуйся, мой милый, мой драгоценный Леоне, — шёпот Бруно скользит по воздуху. Леоне выгибает шею безумно и видит жилистые, сухие ноги совсем рядом. — Я всё ещё хочу убить только тебя. Ты особенный, знаешь? И Леоне так хочется, так хочется быть особенным до самой своей кончины. Он не сможет вернуться в тот мир, где его любовь, ненормальная и разбитая на кусочки, не находит ответа. Но он пытается вывернуться из-под Бруно, и слёзы застилают ему глаза, и он кричит. Джулио садится. — Эт-т… Эт-т-то п-п-прекрасно… П-просто… про… про… просто волшебно, — шепчет их жертва, их цель, живой и невредимый, пока они оба истекают кровью перед ним, разрушившие друг друга. Бруно прикасается к груди Леоне, и молния на ней расходится резко. Дикий крик вырывается из лёгких Леоне, и он с ужасом чувствует, как его органы холодеют, распахнутые перед жутким миром, вырванные из тепла плоти. — Покажи мне своё сердце, — молит Бруно. — Покажи, как оно бьётся рядом со мной. Так быстро… Из последних сил, всхлипывая кровью, Леоне пинает Бруно, выворачивается, снимает пистолет с предохранителя и стреляет. Он слышит крик — не понимает, кому он принадлежит. Усталое тело поддаётся безумному разуму, и Леоне падает на землю. Последнее, что он слышит перед потерей сознания, — далёкое, всхлипывающее «я люблю тебя». *** Больница под покровительством Пассионе — удивительно хорошее место. Когда Леоне просыпается, рядом с ним Наранча, усиленно пачкаясь, ест апельсин, как яблоко, из корзинки, стоящей на прикроватной тумбочке. Леоне не своими пальцами ощупывает грудь. На ней, словно обожжённым льдом, намотаны бинты и марля. Он делает глубокий вдох, будто проверяет, что он ещё жив. — Аббаккио! — восклицает Наранча, и его запачканные липким соком губы растягиваются в огромной улыбке. — Аббаккио очнулся! — Господи, пацан, не ори… — Ты не представляешь, что у нас было! Этот идиот, которого мы ловили, спрятался в какой-то понтовой церкв… — Ни слова больше. Ш-ш-ш. Я не хочу знать, — Леоне кладёт ладонь на свой лоб, но не может сдержать дурацкую ухмылку. То есть, эта троица всё-таки разнесла Ватикан. — Я скажу остальным, что ты очнулся, — бормочет Наранча, облизывая свои пальцы. Он забирает недоеденный апельсин с собой. *** Бруно заходит тихо и спокойно, как он заходит после любой успешной операции. Его лицо снова оказывается нечитаемым, и Леоне чувствует укол в сердце. На руках Бруно повязки — прямо как на шее Леоне. Они оба смотрят не друг на друга, но сквозь. С болью Леоне понимает, что Бруно помнит абсолютно всё. Всё до единого. — Аббаккио, — больно. Больно. Больно. Он никогда больше не услышит своего имени из уст Бруно. — Наранча, Миста и Фуго нашли это у Гато. Информация об их с Джулио стандах. Они выкрали её, и именно поэтому мы оказались… не готовы. Бруно кладёт бумаги на тумбочку перед Леоне, и его руки слегка дёргаются, нежно замирают над пожелтевшими листами. — Little Creatures и… — Бруно не смотрит на него. Почему Бруно не смотрит на него? — Remain In Light. Оба дезертира были захвачены и убиты. Кане и Гато больше не наша проблема. — Бруно… — Леоне протягивает к Бруно руку. — Не… не надо, — он отворачивается стыдливо, кусает губу, и не смотрит, не смотрит, не смотрит. — Поправляйся… и прости меня. Последние слова ложатся на грудь Леоне так тихо и тяжело, что становится трудно дышать. Бруно выходит из палаты. *** Леоне подбирает отвратительные листы бумаги и штудирует написаное. «Remain In Light: станд удалённого действия, но владелец не может находиться более чем в ста метрах от станда в активном состоянии. Проявляется в покрытых шипами…» Леоне скучающе пропускает эту часть. «Воздействие: физический контакт со стандом вынуждает человека испытывать сильное эмоциональное возбуждение и жажду убийства относительно тех, кто ему дорог». Взгляд Леоне цепляется за одну строку. «Чем сильнее любовь — тем больше и маниакальнее жажда убийства». Чем сильнее любовь… Чем сильнее любовь.