Handmade

При всём его кошмарном характере, постоянных попытках влезть в мозг и стойком нежелании быть адекватным, Дазай красив. И Чуя не может не признавать это хотя бы мысленно. Он часто ловит себя на зависании, если просыпается раньше Осаму в их общей постели и сонно медитирует на чужое лицо. Густые тёмные ресницы под дрожащими веками, высокие скулы, аккуратный прямой нос и эти чёртовы губы. Да, они могут шелушиться, и иногда целоваться с Дазаем — как будто облизывать наждачку. Но, господь его душу Арахабаки, эти губы восхитительны своей мягкой полнотой и плавным изгибом на искренней улыбке. У Дазая красивые волосы. Тёмные, чуть вьющиеся: издалека может показаться, что он забил на само понятие расчёски. Порой он правда это делает. Чуе приходится тратить десятки минут на удобоваримую укладку, чтобы колтуны из-под шляпы не торчали и лежало всё так, как нужно. Ублюдок Осаму просто просыпается — и уже модель для рекламы шампуней. У него широкие плечи и в противовес — узкая талия. Вся эта форма перевёрнутого треугольника заставила Чую однажды сообщить вслух: «Ты просто сраная геометрическая фигура». Это случилось в диалоге, который не имел никакого отношения к телам друг друга, и Осаму просто завис на долгие секунды, прежде чем странно улыбнуться. Потом от его друга-напарника-ботаника Накахара узнал, что Дазай начал козырять этой фразой как комплиментом. Он стройный на грани с болезненной худобой. Был, вернее, пока они не начали жить вместе. Чуе пришлось напомнить себе, как готовить на двоих: чёртов Дазай не готов переваривать что-то весом больше двух онигири. На шикарные порции континентальных завтраков он смотрел как на своих личных врагов, поэтому в итоге Чуя ставил перед ним небольшие тарелки с умеренной дозой мяса, гарнира и обязательно овощей. Благодаря этому наконец-то получилось разглядеть, что у тренированного в целом Осаму, оказывается, есть мышцы в груди, руках и ногах. Его и щупать стало приятнее, чего уж греха таить: в основном потому, что Чуя просто был рад видеть, как Дазай перестал скатываться в анорексию. У Осаму умопомрачительно длинные ноги. Да, в обычное время Чуя никогда не упускает возможности сообщить, что чувствует себя извращенцем: никакой здравомыслящий человек не додумается спать с фонарным столбом или железнодорожной шпалой. Но мысленно, ох, мысленно он отдаёт себе отчёт: нравится. Ну нравится это ощущение, когда они вдвоём засыпают и облепивший его руками и ногами Дазай способен укрыть своим телом всего Чую. Ему не нужно больше доказывать собственную силу: Осаму о ней прекрасно знает и по-своему восхищается. Поэтому в темноте спальни, когда на Йокогаму спускается глубокая ночь и становится тихо, Чуя позволяет себе побыть «маленькой ложкой», на которую свалился чёртов сотейник. Ему правда идёт одежда, которую Дазай теперь носит. Шутки шутками, но бежевый плащ, светлые брюки и качающийся над жилетом галстук-боло делают из Осаму персонажа какого-то аниме. Эдакий таинственный и загадочный мужчина, который встречает главную героиню в момент её наивысшего отчаяния, чтобы взять за руку и отвести в прекрасное будущее. «А, — понимает Чуя, глядя на мальчишку-тигра, — точно». Но на Дазае прекрасно смотрятся и тёмные оттенки. Мафиозное прошлое не значит, что у Осаму появилась аллергия на чёрный, и он может надеть и эти дурацкие свитшоты с принтами, которые дарят порой Танизаки, и классический костюм на светское мероприятие, и шёлковую рубашку глубоко винного оттенка. Последнюю Чуя купил по велению сердца и потом долго думал, что вырабатывает в себе всё новые фетиши. Однако. Чёрт побери. Во всей этой внешности Дазая — обманчиво мягкой и в то же время опасной на уровне подсознания — есть кое-что, не дающее покоя. То, что заставляет Чую выпадать из диалогов иногда и таращиться, давиться дымом сигарет от возникающих мыслей и совсем немного — возбуждаться. Руки. Ладони. Пальцы. Эти хреновы-переломать-бы-их-все пальцы. Чуя никогда не задумывался о них много в далёкий период Двойного Чёрного. Мелкая дрянь Осаму Дазай был настолько несносным и бесящим, что хотеть его было проблематично. Не только потому, что сам Накахара тогда даже близко не мечтал о взаимоотношениях или, боже упаси, сексе с навязанным напарником. Просто Дазай был тощий, нескладный, похожий на рыбину с этими его стеклянными круглыми глазами и хлопающим ртом, из которого потоком лилась оскорбительная чушь. Но Осаму образца двадцати двух лет… Ох, это абсолютно другая история. Впервые Чуя завис и не включился обратно после первого раза в нижней позиции. Из него только что вытрахали все дурные мысли, тревогу и напряжение, оставив ощущения приятной растянутости в заднице, дрожащих бёдер и сорванного дыхания. У него по-прежнему колотилось сердце, липкий пот покрывал кожу, волосы занавешивали взгляд. Было хорошо. Охуенно чувствовать себя таким лёгким, словно использовал Смутную Печаль для пролёта над городом. Он тогда смахнул со лба влажные пряди и чуть приподнялся на локтях, чтобы пошевелить высохшим языком и предложить сходить в душ. Но не смог этого сделать, потому что картинка внизу открывалась просто сумасшедшая. Замерший над ним Дазай всё ещё выравнивал дыхание, водяные бисеринки покрывали его бледную кожу, подтянутый живот подрагивал от перенапряжения. Чуя не мог видеть его глаз, так низко Осаму опустил голову. Зато было видно другое: то, как всё ещё блестящие от смазки пальцы ведут кончиками по вскинутым бёдрам Чуи. Они собирали с изгибов белёсую сперму, щекотно проходились по темнеющим засосам, прихватывали и сжимали. Узкая, но длинная ладонь казалась Чуе больше, чем обычно, а на его ногах она и вовсе выглядела дико. Сексуально. Кислород в лёгких сжался и заставил тогда хрипло вздохнуть. После этого Чуя начал замечать это за собой. То, что порой его мозг глючил и отказывался подгружаться заново, потому вся его работоспособность была направлена на созерцание. Оказалось, что Дазай правда много жестикулирует: он часто взмахивает рукой, раскрывает пятерню, изображает пальцами всякие штуки. Вообще-то довольно проблематично не пялиться, осознав за собой подобное восхищение, потому что, ну… У людей есть руки. И они делают ими всякие штуки. Держат палочки или кружку, пишут, поправляют галстук. Сжимают набухшие от возбуждения соски и гладят их самыми кончиками. Обхватывают член, истекающий смазкой, и прячут в большой ладони весь ствол, оставляя только тёмную головку. Растягивают кольцо мышц, упираясь круглыми костяшками в ребристые складки. Вот же чёрт. Чуя подарил ему перчатки, ничего не объяснив на удивлённо вскинутые брови. У Дазая не должно быть вопросов: у Накахары сейчас их больше, чем когда-либо до этого, в основном к себе. И вообще, сейчас в Йокогаме похолодало с приходом зимы, а чёрные кожаные перчатки, подбитые изнутри мехом, на вес золота. Но стало хуже, потому что Дазай правда начал их носить. На его пальцах они казались провокационным товаром из интим-салона. «Господи, я пиздец», — растерянно сокрушался Чуя, потому что понимал, что даже эти банальные аксессуары делают ему плохо и хорошо одновременно. Он прошёл все стадии принятия неизбежного, пока наконец не признался окончательно: да, фетиширует, да, нравится, да, он хочет видеть эти руки на себе. Нет никакой глобальной проблемы в этом, потому что всё тот же красивая мразь Дазай не упускал возможности отвесить комплименты. — Чуя, в этих брюках твоя задница смотрится даже лучше. — Чуя, мне кажется, что твоими грудными мышцами можно орехи колоть. — Чуя, давай ты перестанешь драться врукопашную на миссиях и начнёшь использовать оружие. А то я думаю с перебоями, когда ты так ногами размахиваешь. Да, комплименты у Дазая всегда были на троечку, удивительно, как он мог соблазнять всех своих пассий такими убогими подкатами. Но, к его чести, он хотя бы не гнушался их произносить вслух. В отличие от Чуи, которому приходилось кипятить себе мозг в попытке не сболтнуть лишнего. Он доказывал своё наслаждение чужим телом другими способами. Многими. Очень многими: интимная жизнь у них была крайне разнообразной. Нет-нет, да раз в пару недель весь процесс скатывался к интересным экспериментам. Наверное, он так и ходил бы, грузясь нервным напряжением, но Дазай вдруг разыграл свою уно-карту. Выложите её на стол, и ход пойдёт в обратную сторону. Возрадуйтесь, если это принесёт победу. Возьмите ещё четыре карты, потому что вы плохой игрок. Дазай всегда был хорошим игроком в карты и гениальные стратегии. Поэтому свой личный неожиданный фетиш он раскрыл одним вечером за ужином, мягко подтолкнув Чую надеть те самые ботфорты на шпильке, некогда подаренные Коё. После этого у Накахары случился не только один из самых сильных оргазмов, но и открылось второе дыхание. А ведь судя по лицу Осаму, он долго не решался попросить-предложить. И если даже у этого ублюдка получилось в итоге сделать это и принести им обоим удовольствие, чем Чуя хуже? О нет, нет-нет-нет, он не даст теперь себе право отказаться от возникшей идеи. Очень опасной, но других с ними не бывало. — У тебя такой вид, будто ты придумал, как вселенную поработить. Чуя моргает, выплывая из омута откровенных фантазий, и поднимает взгляд. Сидящий напротив Дазай жуёт морковь и с интересом смотрит в ответ. — От тебя, идиота, заразился, — бормочет Накахара и вновь таращится в свою тарелку. Аппетит возвращается к нему с приходом планов, и он принимается быстро уплетать приготовленные овощи. — У тебя он такой по жизни. — Мне вселенная не нужна, — рассеяно отзывается Дазай, но глаз не сводит. — Но я был бы не против какого-нибудь артефакта для управления временем. Он вздыхает так тяжело и горько, будто на его глазах только что кошку катком расплющило. Быстро доедает свою порцию, складывает палочки на тарелку и снова вздыхает. Потом ещё раз. — Нет, — тут же произносит Чуя, когда понимает, что горечь адресована ему. — Я больше не буду это делать. — Но Чуя! — Осаму всплёскивает руками и стучит пальцами по столу. Чуя нервно сглатывает. — В прошлый раз у тебя отлично получилось изобразить умирающего! — Я правда тогда чуть не подох, — возражает Накахара и заставляет себя вновь смотреть в тарелку: от греха подальше. — Просто ты, ленивая срань, решил этим воспользоваться в своих гнусных целях. А потом ваша жуткая врачиха прикатилась сюда, чтобы «спасти» меня. Я бы отлежался с этой ебаной температурой и всё, а так меня наживую вскрыли! Нет, Дазай, я не буду тебя отмазывать от работы за свой счёт. Пиздуй и возвращайся, когда всё сделаешь. Когда от Осаму не раздаётся ни звука, Чуя всё же поднимает голову и сталкивается взглядом с чужим убитым видом. Дазай давит на жалость оленьими глазами, поджимает губы и склоняет набок голову. Ни дать, ни взять: жертва африканского голодомора и щенок спаниеля в одном лице. Не поддавшись, Чуя из вредности показывает ему неприличный жест и встаёт, чтобы убрать посуду в мойку. — Чу-у-уя, — тянут позади, а потом вся туша наваливается со спины, и загребущие руки обнимают за талию, гладя живот поверх домашней футболки. — Подумай сам. Мори отжалел тебе выходной, а мне нужно идти в Агентство. Но, если я не пойду в Агентство, то останусь с тобой. На целый день. — Ты сейчас себя ещё глубже закапываешь. Дазай смеётся: тихо и тепло. Его дыхание шевелит пряди на макушке, а вкрадчивый бархатный голос сообщает: — А ты подумай об этом в другом ключе. Есть так много вещей, которыми мы могли бы заняться вместо того, чтобы я сидел там и скучал… Чуя правда собирается втащить ему локтем промеж рёбер. Поза как раз удобная, и момент подходящий, но вместо этого он теряется и опускает взгляд. Эти. Чёртовы. Пальцы. Они тянут ему наверх футболку и прикасаются к впадинке пупка, мягко поглаживая. От этого щекотно и поджимается пресс, который Дазай очерчивает плавным движением, перебирает кончиками пальцев по выпирающим кубикам и сползает ими снова вниз. Одна его рука по-прежнему плотно обхватывает Чую за грудь и прижимает к телу позади, ладонь другой лежит поверх косых мышц у самой резинки штанов. В голове начинает слабо шуметь. Не от возбуждения даже — Дазаю нужно постараться, чтобы такой незатейливой лаской действительно довести до крепкого стояка. Всё дело в том, что Чуя может видеть эту ладонь на себе. Господи, блять, боже, она перекрывает ему почти всю талию, пока длинные пальцы гладят кожу и оставляют на ней бледные полосы. Внизу становится жарко и тяжело от одной мысли, что можно сделать с этой рукой. Когда Дазай позади издаёт тихий вздох и рисует на животе круги, чтобы после начать тянуть вниз резинку штанов, Чуя сцепляет зубы. Ему почти совестно от того, что он наказывает сам себя, но он всё же запрокидывает голову, поднимает влажную от воды ладонь и обхватывает ею шею Дазая, заставляя склониться ниже. — Пиздуй работать, ты, маньяк, — шепчет он в чужой подбородок и встаёт на носочки, чтобы укусить Осаму за челюсть. Потом он вырывается из кольца объятий и бодро улепётывает в ванную, где и дожидается, пока не хлопнет входная дверь. Дазай как-нибудь переживёт, что ему не дали, а у самого Чуи вырывается нервный смех. Ему ещё предстоит понять, как совершить всё задуманное и в процессе не покалечиться.

***

Если мафии нужна информация, то добывают её разными способами. Похищения и пытки, шантаж, подкуп, взломы государственных архивов — в ход идёт всё ради общей цели. Во многом именно Дазай был тем, кто создал умелую последовательность поиска фактов, которые позже использовались для построения авторитета порта. Чуя никогда не думал, что ему придёт в голову применять методики бывшего напарника, чтобы его же подтолкнуть к экспериментальному сексу. Это даже звучит абсурдно, но именно сейчас Накахара делает это: усевшись на диван и задумчиво таращась в экран, он листает тематические сайты в поисках полезного. Сначала его заносит на форумы всяких практикующих особ. Он даже находит нужный трэд и вспыхивает до кончиков корней волос, когда понимает, что у этих людей нет никаких границ. badboyslover71: привет всем! хочу предложить своему партнёру фистинг, но сомневаюсь, что не испугаюсь в процессе сам, ахах. как морально-то подготовится к такому? knuckleskingy: у тебя есть желание, но ты испугаешься в процессе? чувак, вам пока лучше остановиться на игрушках: ты не готов. cumkyway69: попробуй предложить добавлять по пальцу во время растяжки, сам не заметишь, как перейдёшь к самому сладкому <3 Ужасно. Просто ужасно. Хуже всего, что этот кошмарный «камкивэй69» подаёт неплохую идею. От его фраз хочется почему-то взвыть, отбросить от себя ноутбук и позорно перекрестить его. Но говнюк знает, что говорит. К сожалению, мерзкий «спермопуть» оказывается единственным хоть сколько-то полезным извращенцем. Все остальные советчики сыплют бесконечными историями своего опыта, а Чуя пока ещё не настолько низко пал, чтобы читать про чужой секс. Ему своего хватает: мозг чувствует себя изнасилованным. Собравшись с духом и нервно попыхтев сигаретой в окно, Накахара ищет другие источники. И, о боже, он находит целые статьи-инструкции, посвящённые подготовке и процессу. Его трясёт от нервного смеха, когда он представляет себе этот диалог с Дазаем: — Прежде, чем полезешь ко мне, надень перчатку. — Зачем? — Потому что мне сказали, что так будет безопаснее. И ногти постриги. И смазки больше используй. И не смей мне в зад таращится, чтобы я не нервничал. Господи, каков пиздец. Нет, инструкции от явно опытного человека весьма полезны: там есть что-то и про правила дыхания, и совет следить за болевыми ощущениями, чтобы угадывать свои пределы. Но это всё равно кошмар, и Чуе даже хочется бросить затею на полпути, к чёрту: если ему хватит сил не вспыхнуть от постыдной просьбы, то потом как-нибудь само получится. Что может быть сложного в грёбаной руке Дазая в грёбаной заднице Накахары? На ум лезут почему-то мысли о кукольном театре и том, как актёры засовывают свои ладони в костюмчики животных. Ноутбук Чуя всё же захлопывает, но не крестит его. Вместо этого, отложив свой позорный опыт, он задумчиво таращится в потолок и глубоко дышит. Вдох-выдох-вдох-выдох. Успокаивается медленно, но верно, пока глаза не закрываются. Сраные статьи советуют выбирать для партнёра в таком виде секса кого-то опытного, знающего. Сложно представить себе Дазая, который успел своими руками натворить дел в прошлом. Даже банальному минету он учился постепенно и на самом Чуе, а про всё остальное и говорить не приходится. Но доверять свою задницу кому угодно, кроме Осаму? Очевидно, что нет, никогда, ни за что. Может, нахер эту затею? Можно остановиться на фантазиях и успокоиться, чтобы не травмировать ни себя, ни нервную натуру Дазая, который, ублюдок такой, потом и пошутить может про «натягивание сов на глобус». Так проще намного: не переживать о том, как всё пройдёт, не думать о том, как будет неловко. Не говорить о своих желаниях. О. Кажется, здесь где-то проблема. А ведь у них всё началось просто и последовательно. Один опыт за другим, не всегда было так, что Чуя в процессе мог затянуть бинты на длинной красивой шее до приступа мутной асфиксии. Не всегда в их отношениях были опыты странных и даже смешных поз, которые Дазай выдумывал в своей дурной башке, а потом ржал, как скотина, упав на подкосившихся ногах. Не всегда сам Осаму подтягивал Чую за бёдра так близко к себе, чтобы, лёжа под ним, обхватывать губами основание вставшего колом члена. Всё было медленно, постепенно: они учились друг на друге и искали точки соприкосновения. Случались ночи, когда ничего не выходило. Порой из-за того, что придурок Дазай не затыкался и комментировал всё, что видит и чувствует. Оказывается, эти «грязные разговорчики» не для них, потому что Чуе неизменно становилось смешно от беспардонно тупых описаний. У них едва ли вышло нормально потрахаться в душе, потому что навернувшийся на скользком полу Накахара машинально использовал Печаль и тут же рухнул на кафель, обнулившись о голую кожу Осаму. Но ещё ни разу не случалось табу между ними. Ни один из начавшихся опытов не закончился строгим отказом. Всё было удивительно просто: Чуя хотел его любым, в любой позиции, неважно, сверху или снизу, нежно или грубо, медленно или быстро. Он просто хотел Дазая и получал его, потому что видел в мерцающих шало глазах ответное желание. Не говорить о своих потребностях и идеях — вот, что было по умолчанию запретным. У Дазая получилось предложить тот эксперимент с сапогами. Пусть он и намного проще, безобиднее, чем то, о чём думает Чуя, это была похвальная честность для человека, которым был и остаётся Осаму. Как всё сложно и как же его хочется. Чуя нервно бьётся затылком о мягкий подлокотник дивана. Пытается представить себе, как это может быть, и понимает, что даже от фантазии повышается температура. От одной мысли, что к привычным трём пальцам на растяжку Дазай может сперва добавить четвёртый, а потом прижать подушечку большого пальца к растянутой коже, потереть, надавить, раскрыть мышцы сильнее, чтобы… Чтобы… Ему приходится схватить себя между ног поверх штанов и тяжело задышать. Как будто в прошлое откатило, в то, где ещё до их первого раза Чуя думал мимолётно о том, что он готов попробовать. Всё ведь могло получиться ужасно, так бывает, что люди в отношениях подходят друг другу, любят, хотят продолжения, но проёбываются на стадии секса. С Дазаем не так, с ним получилось так многое, можно ещё больше, ближе, плотнее. Чую душит собственным стоном и жарким приступом, когда он кончает в руку от одних фантазий и пары движений. Рассеянно разглядывая испачканную в сперме кожу, он нервно выдыхает. Либо он предложит и посмотрит, что получится, либо они просто отложат эту идею на дальнюю полку и постараются забыть обо всём.

***

Дазай ведёт себя как обычно, и из-за этого иррационально хочется его стукнуть чем-нибудь. «Соберись, будь серьёзнее, я тут на пороге блядского кризиса!» — Чуя посылает ему всю ауру тревожности, как может, но Осаму, кажется, индюк слепой. Он улыбается, машет палочками, на которые подцепил кусочек угря, рассказывает свои байки о коллегах в Агентстве. При других обстоятельствах Чуя бы даже послушал внимательно: его по-своему забавляли новые коллеги Дазая, а с жуткой Акико Йосано он даже чувствовал некое родство. Она тоже была кровожадной сучкой и любительницей хороших вещей и красивых женщин. Но сейчас ему до пизды все эти россказни о новом бзике Куникиды, маленькой извращенке Наоми и нервном Ацуши. Чуе хочется, чтобы его услышали на подсознательном уровне. Когда нужно, Дазай хоть мысли может читать, но сейчас он либо прикидывается идиотом, либо правда не замечает, как Чуя беспокойно следит за его руками. От мысли про близящийся момент во рту собирается слюна и теплеет в животе. Эти блядские пальцы его с ума сведут: прямо и фигурально. — Ты опять где-то не со мной, — Дазай весело щёлкает блядскими порно-пальцами перед лицом Чуи и усмехается. — Что на этот раз? — Руки тебе вырвать хочу. — Ой да ну тебя, Чу, без них я буду, как… Как без рук, вообще-то, — заканчивает Осаму и глупо улыбается дурацкой шутке. Чуе хочется стереть эту улыбку, встряхнуть Дазая за грудки. «Я, блять, хочу, чтобы ты трахнул меня своей рукой!» — он сдерживает порыв выкрикнуть это в чужое красивое лицо и хмурится. Так не пойдёт: ещё немного — и у него будет нервный срыв, тогда уже никакого секса не получится точно. Ему даже сложно объяснить себе, почему он так паникует. Дазай не тот, кто откажет в эксперименте, более того — он охотно возьмётся, чтобы проверить, как далеко сможет зайти. И он точно не станет издеваться, иначе Чуя припомнит те его потуги в пет-плей. Позорная страничка их отношений, от которой у Дазая до сих пор лицо сводит в кислой мине. Дело и не в уязвимой позе, не в контроле. Ни в чём из этого, просто… Это просто странно, даже для самого Чуи. Всё это желание кажется каким-то бредовым теперь, хочется дать заднюю опять и забыть обо всём. Он взрослый мужчина с охрененно сильной способностью, кучей денег, престижной (хоть и незаконной) работой. И он в отношениях с красивущим ублюдком, который может захватить президентский пост в какой-нибудь небольшой европейской стране, если ему вожжа под жопу стрельнет. Всё на их стороне: время, знания друг друга, опыт, чувства, в конце концов. Но сейчас Чуе абсурдно кажется, что он переступает черту. Понравится ли ему? Понравится ли самому Дазаю? Он начинает понимать того «любителя плохих мальчиков» с форума, и это осознание не на шутку бесит. Пока Чуя мечется в своих мыслях, Дазай успевает доесть и усвистать в душ. Накахара же медитативно дышит и раскладывает вымытую посуду по полкам. Зависает, когда смотрит на свою собственную руку. А ведь она меньше ладони Осаму. Сильно меньше. Чуя сгибает пальцы в кулак и мелко дрожит от осознания: господи, это вообще реально? То, что он задумал, реально? Пока подлые мысли не охватили снова и без того кипящий мозг, он сбегает в спальню и едва не запутывается в одежде. Оставшись в одном белье, Чуя садится на постель, скрестив ноги, и слушает, как в душе вода течёт. Ещё есть время передумать. «Ты хочешь этого», — поёт насмешливый голос в голове. Интонации подозрительно похожи на Дазая, и Чуя мысленно его посылает, чтобы случайно не послать самого Осаму. С него станется на нервной почве. В ванной становится тихо, а Чуя слышит, как гулко бьётся сердце в груди. Пульс бешено скачет, сбивается дыхание. Ему подсознательно страшно и в то же время охренеть как классно от предвкушения. Когда Дазай оказывается на пороге спальни в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, Накахара тяжело сглатывает и внимательно смотрит на него. — О, — задумчиво тянет Осаму и прислоняется виском к дверному косяку. На его губах проступает мягкая усмешка. — Значит, не показалось. — О чём ты? — хмурится Чуя и машинально подтягивает к себе ноги ближе, сгибаясь в защитной позе. — Что показалось? — Что ты задумал что-то, — отзывается Дазай и наконец отлипает от двери. Он делает пару шагов до кровати, присаживается на край и склоняет голову. — Поделишься мыслями? Чуя отрицательно качает головой и закусывает губу. Боже упаси, он не скажет этого вслух. Ему нужно подготовиться. Физически он это уже сделал до возвращения Дазая — морально ему не хватает чёртовой смелости сказать что-то. Слава богу никто, кроме Осаму, не видит его таким никогда: растерянным и запутавшимся в собственных мыслях. Дазай ничего не говорит, только медленно кивает, уловив намёк. От этого простого жеста становится немного легче: доверие между ними можно буквально схватить и сжать, настолько оно весомое, плотное, осязаемое. Не будь его, Чуя бы даже мысленно не представлял себе новый опыт. Когда над ним нависают, загораживая неяркий свет точечных ламп, Чуя тяжело и расслабленно выдыхает. Он чувствует запах геля для душа и немного — запах тела самого Дазая. Успокаивающе травяной. — Мне хоть можно тебя поцеловать? Или ты мне губу откусишь? — это звучит издевательски, но Чуя знает, что это настоящий вопрос. В такие моменты Осаму всегда просит разрешения, чтобы не было недомолвок. — Можно, — тихо отвечает он и обнимает Дазая за шею, склоняя к себе. Первое соприкосновение совсем поверхностное. Оно даже мало похоже на поцелуй, Осаму прихватывает губами нежную кожу, чуть оттягивает её, возвращается, чтобы сделать это вновь. Его тёплое дыхание оседает на лице Чуи, расслабляет всё сильнее. Нет ничего особенного в том, что они делают сейчас: это настолько привычно и спокойно, что избавляет от всех дурных мыслей. Он прикрывает веки и склоняет голову набок, чтобы углубить поцелуй и позволить упругому языку проникнуть в его рот. Движение за движением, Чуя отдаёт себя этому и дрожаще вздыхает, когда Дазай обхватывает его плечо пальцами, сжимая. Они никуда не торопятся, кажется, что Дазаю даже всё равно, зайдут ли они дальше. Он медленно продолжает целовать приоткрытые губы, скользить кончиком языка по нежной изнанке, мягко прихватывает зубами и отрывается единожды, чтобы оставить совсем невинное касание в уголке рта. Это интимнее, чем всё, что они делают порой в постели, у Чуи сбивается дыхание и дёргает сердце. Он прежде бы никогда не подумал, что может заниматься этим вечно: лежать на влажнеющих простынях, перебирать пальцами тёмные волосы и проводить ими по чужой коже, медленно двигая губами в ответ. Осаму вновь оставляет поцелуй где-то на его подбородке и чуть отстраняется, заглядывая в глаза. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает он негромко. «Хочу», — думает Чуя, но вслух не произносит, нажимает на шею Осаму, возвращая его губы к своим, чтобы поцеловать. Теперь это происходит чуть глубже, развязнее, из его рта вырывается приглушённый вздох. Он ёрзает на постели, сгибает ноги в коленях и обхватывает ими талию склонившегося Дазая, притираясь. С него стягивают бельё, и становится жарче, а от горячей точки внизу живота тепло расползается всё выше. Руки Осаму смыкаются под его телом, приподнимают выше, чтобы не оставить между ними свободного пространства. Они не прекращают целоваться, двигаются медленно навстречу друг другу. Чуя неосторожно цепляет ногтями кожу на острых лопатках, стоит Дазаю слегка отстраниться и вжаться губами в кожу на его горле. Под его прикосновением всё полыхает и зажигается ярче, когда Осаму осторожно прикусывает дрожащую шею и ведёт языком по оставшемуся розовому следу. Его ладони перебираются ниже, сжимаясь на бёдрах Чуи. От них исходит напряжение: постепенно, но тяжёлое возбуждение накрывает обоих, и Чуя может чувствовать его в сильной хватке на своих ногах, учащённом дыхании возле своей шеи и россыпи острых поцелуев, уходящих всё ниже. От горла к выпирающей косточке кадыка, ниже — к росчерку ключиц, в сторону — к округлому плечу, в которое Дазай впивается зубами чуть резче, чем прежде. Из плавных и постепенных, их толчки друг к другу становятся всё более несдержанными. Туман в голове Чуи густеет, от него плывут все мысли, кроме той, которую он держал в себе так долго. Ему всё равно, как это выглядит со стороны: вместо беспокойства он мягко отстраняет от себя Дазая, перехватывает его за запястье и тянет руку выше, смыкая губы на дрогнувших пальцах. — Ого… — Дазай тяжело выдыхает, заворожённо наблюдая, как розоватый язык чертит влажные дорожки на его руке. Любые другие слова застревают у него в горле, получается только шумно дышать, пока Чуя самозабвенно прикусывает кожу, лижет её, плотно обхватывает потемневшими от поцелуя губами. Осаму на пробу шевелит пальцами, проводя ими по языку, толкается глубже. Из груди Чуи вырывается вибрирующий стон. Он медленно приоткрывает глаза, и Дазай едва не теряется в том, насколько топкий, обжигающий ад пламенеет в их глубине. Гибкость Чуи позволяет ему порой творить удивительные вещи: вот и сейчас он сгибает ногу в колене ещё сильнее, изворачивается, чтобы упереться ступнёй в плечо Осаму и с нажимом отстранить его от себя. Он всё так же держится за чужую руку, и, когда позволяет расстояние, Чуя одним плавным движением оказывается на животе, приподняв бёдра и уложив влажные пальцы Дазая на изгиб. Картинка получается завораживающей и сумасшедше красивой. Чуя напряжённо выдыхает в скрещенные руки и вскидывает поясницу выше, когда чувствует крупную ладонь на своей коже. Теперь ему ничего, кроме тёмной подушки, не видно, зато скачет быстрее сердце от обострившихся ощущений. Он чувствует, как Дазай упирается большими пальцами в ягодицы, разводит их. Слышит громкое шумное дыхание. Оно оседает на его коже, когда Осаму склоняется ниже, целует бледную упругую кожу, прикусывает её и опускается, чтобы провести языком по напряжённому кольцу мышц. Чую едва не подбрасывает на постели. Ох, он не ожидал этого, вообще не планировал. Но, кажется, в их планах Дазай всегда был на несколько шагов впереди. От его прикосновений сжимается всё в животе и дёргается блестящий смазкой член, но иррационально расслабляется всё остальное тело. Чуе душно от сгиба рук, в которые он упирается, однако искать воздуха он не собирается: сосредотачивает всего себя на том, когда шершавый мокрый язык обводит его кожу между бёдер, толкается вглубь тела. Дазай раскрывает его сильнее, спускает руку ниже, чтобы упереться большим пальцем в темнеющее влажное кольцо, оттянуть в сторону и нырнуть языком глубже, оглаживая им ребристые мокрые стеночки. Чуе жарко и хорошо настолько, что он почти успевает забыть обо всём. Он машинально двигает бёдрами навстречу движению, глухо стонет в ткань постели и облизывает пересохшие губы. Так медленно и так осторожно, словно Дазаю правда абсолютно плевать на собственное возбуждение: он там, сзади, ловит свой сферический кайф от того, что делает, и Накахаре его не в чем винить. У него самого дрожат от напряжения ноги и поджимаются пальцы с каждым толчком языка. С губ срывается рычащий стон, когда Осаму упирается пальцем в раскрытое немного кольцо и проникает им внутрь, оглаживая полыхающее нутро. «Мало, больше, ещё», — Чуя думает отрывисто и с трудом, но пока позволяет всему идти так, как оно происходит. Слюны недостаточно, она абсолютно не годится в качестве смазки, но он настолько расслаблен и готов ко всему, что может получить своё удовольствие. Он чувствует, как вокруг сухого основания пальца натягивается кожа и жжёт мышцы, сдавленно стонет, стоит Дазаю согнуть внутри фалангу и упереться ею в нужную точку. По всему телу проходит плавное напряжение, которое пропадает сразу и оставляет после себя расслабленность. Накатывающие волны всё продолжаются: Осаму оглаживает влажные стенки изнутри, тяжело сглатывает, когда Чуя вскидывает бёдра выше, навстречу каждому движению. — Стой, стой, подожди, Чуя, — хрипло требует он, отстраняясь. С губ Накахары срывается разочарованный вздох, когда давление изнутри пропадает. Он не поворачивает головы, только слушает, как гремит рядом прикроватная тумбочка. Что-то падает и катится по полу, Дазай сдавленно матерится, но потом постель снова прогибается под его весом. Прикосновение ладоней возвращается, Осаму оглаживает ими узкую талию и кладёт их вновь на бёдра Чуи. — Ты так навредишь себе. Почему-то Чуе хочется слабо рассмеяться. О да, он собирается навредить себе прямо сейчас, потому что пока Дазай не знает, к чему всё идёт. Господи, он не знает, но… Чуя вздыхает, когда уже два пальца в чуть разогретой смазке очерчивают его и толкаются вглубь. Натяжение мышц становится сильнее, лучше. Он подаётся навстречу, позволяя проникать резче, выгибает поясницу, чтобы почувствовать снова дрожащую спазмическую волну по всему телу. Он мог бы так лежать ещё очень долго, осознавая, что Дазай не пытается его правда растягивать: Осаму просто даёт ему то, что хочется. Из него получился потрясающе внимательный партнёр во всём. — Ещё, — сипло просит Чуя и прикусывает костяшки, когда Дазай добавляет третий палец. Обычно они заканчивают на этом моменте: никто из них не мог продержаться дольше на этапе подготовки, потому что за ней всегда следует самое лучшее. Но пока Осаму разводит у него внутри пальцы, Чуя собирает воздух в груди и на одном выдохе шепчет: — Ещё один. Дазай позади замирает и не двигается несколько долгих мгновений. У Чуи пульсирует в голове и всём теле, сильнее всего — там, где в нём всё ещё три пальца. Он ждёт ответа, реакции, вопроса — чего угодно, чтобы понять, приведёт ли его просьба к желаемому. Пока наконец Осаму вдруг не хрипит: — Так… Так вот, чего ты хочешь… О чёрт возьми. Блять. Это прерогатива Чуи — сквернословить в постели, но, кажется, он только что сломал Дазая, потому что тот резко опускается и целует Чую между лопаток, трётся носом о влажную кожу спины и добавляет негромко: — Ты точно решил?.. Накахара собирает в себе остатки сил, чтобы ответить однозначным «да». После этого с губ Осаму срывается длинный шумный выдох, опаляющий кожу. Он весь ощутимо дрожит, прислоняется лбом на секунду. — Останови меня, если почувствуешь что-то не то, ладно? У Чуи не хватает дыхания на слова, поэтому он только быстро кивает и ждёт, пока Дазай покрывает и греет на пальцах смазку, чтобы проникнуть внутрь сперва тремя, а затем добавить ещё один. Теперь это больше становится похожим на привычный размер. Только ощущается всё равно сильно иначе. С губ Чуи срывается долгий стон, когда наконец-то эти восхитительно длинные пальцы разом оказываются в нём. Он чувствует, как мышцы входа сами сжимаются вокруг острых фаланг, как его тело принимает в себя их все, пока в кожу не упираются костяшки. Одновременно заполненный и жаждущий больше, Чуя ёрзает коленями по постели, двигается навстречу проникновению, бессвязно шепчет, подгоняя Дазая. В животе полыхает, каждая клеточка в теле воет от того, какие ощущения обволакивают их. Осаму раскрывает пальцы внутри, тянет их назад, заворожённый картиной перед ним и ощущениями. Он сперва не слышит, но, когда понимает, что ему говорят, сцепляет зубы. — Давай же… — шепчет Чуя, глуша стон о подушку. — Давай, Осаму. «Это опасно», — Дазай душит в себе эту мысль. Его не просят: Чуя буквально приказывает сделать это. Даже находясь в таком положении, он требует и ждёт, что это будет исполнено. Осаму может только надеяться, что всё предусмотрено. Ему приходится достать пальцы и теперь уже облить почти всю ладонь густой смазкой. Она стекает по его коже, блестит в отсвете, оседает каплями на коже Чуи, когда Дазай вновь толкается четырьмя пальцами вглубь, теперь уже не сжимая их. Раскрытые, они растягивают мышцы сильнее, чем прежде, давая возможность приставить кончик большого пальца к припухшему краю и обвести его. — Останови меня, ладно?.. — бездумно просит Осаму ещё раз и проникает всеми пятью внутрь. От того, как плотно его руку обхватывает, мутится в мозгах и накрывает глаза плёнкой. Дазай смаргивает пелену, чтобы видеть это: бледная кожа бёдер в следах засосов, темнеющее, покрасневшее кольцо и его собственные пальцы, которые погружаются в жаркое и влажное всё глубже. Чуя крупно вздрагивает и издаёт странный звук. — Больно? — Осаму выплывает из морока за мгновения и склоняется ниже, собираясь отстраниться, но Чуя на нём сжимается сильнее и мотает головой по подушке. — Чуя, вслух. — Да не больно мне, просто… Продолжай… Ему правда совсем не больно, ему странно. Ощущения не похожи ни на что, испытанное прежде. Таким раскрытым и растянутым, наполненным Чуя себя никогда не ощущал. Кажется, как будто на этом всё, но он знает… Хочет больше. Выполнить просьбу Дазая говорить вслух почти невозможно, поэтому он только ведёт бёдрами, двигает ими, чтобы дать толчок продолжать. В нём двигаются и раскрываются, сжимаются почти в кулак пальцы, от чего стоять на коленях становится нереально. Всё тело содрогается, мышцы воют от напряжения, но пульсирующий возбуждённый член, пропитавшая постель смазка, поджимающийся живот — всё это просит продолжать, как и сам Чуя. Ему кажется, что он немного сходит с ума, когда по скользкому и раскрытому Дазай проникает глубже. Тыльная сторона его ладони двигается вперёд, вырывая из груди Чуи гортанный стон. Он превращается в сдавленный вскрик, когда его тело принимает в себя всю ладонь и сжимает мышцы вокруг узкого запястья. Это невозможно. Это просто невозможно. Быть настолько наполненным, чувствовать такое сильное давление внизу живота, ощущать, что теперь к комку нервов внутри него прикасаются постоянно, без возможности отстраниться. Его буквально трясёт от бесконечного потока электричества, бьющего его тело в сладкой агонии. Это слишком, голова полностью отключается от происходящего, отключается вообще всё, остаётся только чувство заполненности. — Чуя… — он слышит это сквозь густой туман, но не может ответить. — Чуя, как ты?.. Он никак, он, кажется, потерялся и не знает, как вернуться в сознание. Получается только сдавленно застонать и сжать пальцами ткань подушки настолько, что она хрустит и рвётся. Но ему нужно что-то сказать, иначе уже паникующий Дазай сделает непоправимое: отстранится, заберёт это восхитительное, но безумно странное чувство. — Х… Хорошо… Получается с нервным и непреднамеренным всхлипом. Господи, ему так тяжело чувствовать всё это, что почти слёзы наворачиваются. Он не может думать, он лишился слуха и зрения, превратившись целиком в один сплошной нерв, который обнимают одной рукой и чуть отстраняют вторую, чтобы вновь толкнуться вперёд. С губ срывается хрипящий стон, затем ещё один, когда Дазай выкручивает запястье внутри и сжимает пальцы в плотный кулак. Они спятили. Чуя спятил, когда захотел этого и сам подтолкнул, потому что, кажется, он полностью теряет себя в происходящем. С каждым движением, каждой секундой давления изнутри, влажными пошлыми звуками, наполняющими комнату, дрожью в теле, сорванными стонами и отдалённым пониманием, что его целуют во влажную спину… Он спятил. Ему слишком хорошо и плохо одновременно, и это просто конец. Когда от всего этого он машинально и крупно вздрагивает, то не понимает, что именно произошло. Доведённое до агонии тело подбрасывает на постели, с губ срывается задушенный вскрик, пока сумасшедшая волна оргазма дробит его на части и напряжение выплёскивается густым и белёсым на простыни. Чуя проваливается в топкую темноту и чувствует себя абсолютно изничтоженным. На долгие секунды он перестаёт существовать и рассыпается, чтобы вновь почувствовать что-то, когда его мягко, но настойчиво бьют по щеке. — Чуя, слышишь? Проснись. Он с трудом открывает слипшиеся от слёз и пота веки, моргает, щурясь от ставшего слишком ярким света ламп. Его загораживает только лицо Дазая, встревоженное и алое от румянца. — Ч…чего? — получается плохо, но он шевелит абсолютно сухими губами и сипло вздыхает. — Что?.. — Ты отрубился, — бормочет Осаму и отводит взгляд. Он выглядит растерянным и смущённым, старается не смотреть снова на Чую, когда добавляет: — Как себя чувствуешь? Ох. Он чувствует себя слишком пустым теперь и слишком растянутым внизу. Кожа между бёдер чудовищно полыхает и, кажется, Чуя лишился ног, потому что абсолютно их не ощущает. Но он может чувствовать, как бешено колотится сердце прижавшегося сверху Дазая и как ему навстречу бьётся его собственное. — Охуенно, — сипит Чуя и слабо улыбается, когда Дазай вновь переводит на него изумлённый взгляд. — Кажется, я умер. — Нет, ты определённо жив, — Осаму качает головой и нервно усмехается. — С ума сойти, ты смог меня удивить и напугать. Даже не знаю, сказать ли тебе «спасибо» за это. Спиной, на которую его перевернул Дазай, Чуя ощущает влажное пятно под поясницей. Точно такое же — влажное и липкое — он чувствует на собственном животе, а потому складывает губы в хитрой улыбке и поднимает руку, чтобы опустить её на встрёпанную тёмную макушку. — Ты кончил от этого тоже, так что можешь не благодарить — мы в расчёте, — он потирает между пальцами чужие пряди и сдавленно охает, когда его целуют в полыхающую скулу. — Почему ты такой тяжёлый? Слезь, ради бога, мне жарко. Чувство глубокой удовлетворённости и полной пустоты в голове кажутся сейчас просто манной небесной. Но когда Дазай правда отстраняется, уперев чистую ладонь в разорванную подушку рядом, Чуя шумно сглатывает. — Твои блядские руки меня провоцируют. Спрячь их куда-нибудь. Осаму вскидывает брови, а потом вдруг громко смеётся, запрокинув голову. Красиво и искренне. — О нет, Чуя. Я запомню это, — он падает на простыни рядом и опускает пальцы на бедро Чуи. — В конце концов, я же не прошу тебя прятать твои охуенные ноги?