Три деда и "малыш"

Пули свистят вокруг. Мир ослеплен взрывами; пламя вокруг нестерпимо греет воздух, медленно пожирая трупы; запах гари, паленого мяса и крови забивает ноздри, въедается в кожу и кости, покрывает язык пеплом, и глаза слезятся сильнее. Мир тих, будто под двумя метрами земли — пальцы, коснувшиеся уха, покрыты кровью, а голова раскалывается так, будто кишит жаждущими вырваться наружу червями. Горелые руки слушаются плохо — ползти тяжело, земля — грязь, пот, кровь и осколки чего-то, вонзающиеся в ладони; земля забивается под короткие ногти. Мир возвращает себе звук — он рычит, плачет и ревёт, словно раненый зверь, и где-то рядом снова слышатся взрывы и выстрелы, бесконечная, оглушающая какофония войны. Мир рыдает — с неба, разверзшегося над полем боя настоящей пастью Ада, крупными каплями сыпется дождь, на языке отдающий металлом. Пасть неба смеётся, и он тянется к винтовке — небо хочется пристрелить, заставить умолкнуть и дать миру вокруг немного спокойствия. Магазин пуст — винтовка летит в сторону, вызывает стон у кого-то, лежащего там — явно уже больше мёртвого, чем живого. Он пытается встать — земля предаёт его, скользит под ногами, и он падает вновь, чувствуя вкус кровавой грязи на языке и отвратительный скрип песка на зубах. Небо, смеющееся кровавой пастью, не замолкает; он едет вниз по склону, яростно пытаясь уцепиться за что-то руками. Под склоном — обрыв, дно которого — неизвестность, и знать, что скрывается там, он не хочет — но пальцы раз за разом предают его, и он скользит все дальше и дальше от смеющегося черного неба, по крови и грязи вниз, в молчаливую пасть бездны, не в силах спастись. Падение — секунда покоя перед ударом спиной о воду, густую и мерзкую, тут же заливающуюся в уши, рот и нос. Он плюется, плещется, пытаясь вдохнуть, но воздух — гнилая отрава, не дающая облегчения, а его собственный скелет, кажется, предательски тянет его вниз, ниже и ниже вслед за течением, заставляя захлебываться не водой, но густой гнилой кровью, в которой что-то хватается за его ноги, за одежду, за шею… Боль. Логан просыпается, садится резко, судорожно — простынь испачкана кровью от уже затягивающихся порезов на бедре. Когти, вспоровшие простынь, втягиваются назад в предплечья с приглушенным плотью звуком трения металла о металл — очень нехотя и медленно, почти сопротивляясь. Он устало трёт лицо. — Что тебе снилось? — Росомаха слегка вздрагивает, слыша рядом голос. Как он мог забыть, что засыпал с Рамлоу? Как мог не почувствовать, не услышать его присутствия? Впрочем, это не так важно. — Ничего. Просто… плохой сон. Я в норме. — он слабо кивает, удовлетворенный ответом. В комнате пахнет чем-то затхлым, и хочется открыть окно, но Логан лишь спускает ноги с кровати, вставая. Пол кажется нетвердым. — Скоро приду. Спи. Кухня встречает его ночной пустотой и тишиной. Свет включать не хочется, да и не нужно; кран тихо шипит наливающейся в подставленный стакан водой. Логан думает, что стоило бы взять виски, но все равно подносит к губам стакан, делая глоток. Вода прокатывается по языку соленым металлом, и он судорожно отбрасывает в сторону стакан, глядя, как он разлетается на осколки, ударившись о светлую стену. Нетвердый пол расползается под ногами гниющей плотью, и тянет Логана вниз, давая увидеть, как все вокруг разваливается на обугленные куски мяса. Он захлебывается вновь. — Логан! — Он дёргается, просыпаясь вновь, хватается судорожно за руку на плече — лицо Брока, хмурое и немного обеспокоенное, немного отрезвляет, и Логан коротко оглядывается вокруг, тянет носом воздух. Пахнет нормально — он убирает руку, зная, что на чужом запястье скорее всего останется синяк, и садится, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Сердцебиение медленно успокаивается. — Я тебя не задел? — хмурится, глядя на Рамлоу и проходясь ладонью по влажным встрепанным волосам. — Нет, все в норме. Что тебе такого приснилось? Логан ненадолго задумывается и прикрывает глаза, чувствуя липкую плёнку на коже и невольное напряжение в мышцах, оставленные кошмаром. Неприятно. — Кровь. Пойдёшь со мной в душ? — выходить одному из комнаты или даже слезать с кровати не хочется — в груди ещё есть липкий страх того, что пол окажется нетвердой плотью. Глупо, но Логан не может ничего с этим поделать. — В… — Рамлоу бросает короткий взгляд на часы на тумбочке и усмехается, — Половину четвертого утра? Тебе так не терпится? — Мне не терпится выпить стакан виски. А насчет тебя я подумаю. Так что? — Росомаха ухмыляется уголком губ и зевает, чувствуя, как немного спадает напряжение мышц. Брок выглядит нормальным. — Хорошо. Но будешь должен. И, если собрался пить, то захвати уже бутылку. — Рамлоу зевает вслед за ним и встает с кровати. Логан встает вслед за ним, выходя на кухню за своим виски — босыми стопами по определенно твердому, надежному полу. Бутылка виски, скоро оказывающаяся в руке, греет душу, глоток — горло, а теплая кожа Рамлоу, включающего для них воду в душе, успокаивает встревоженный удушающим кошмаром разум.