Терпи

Данила едва стоял. Тело потряхивало, он хотел бы сесть на стул, но боялся, что малейшее движение могло разозлить отца ещё больше. Щека после сильного удара всё ещё горела пламенем боли. Химки провинился. Провинился по мнению Московского, конечно же. Данила всего двадцать с небольшим лет имел статус города. На его детские годы выпали репрессии, Вторая Мировая война и многие другие ужасы двадцатого века. Московскому пришлось повзрослеть рано, иначе было просто никак. Он уже выглядел как подросток, в то время как многие другие города всё ещё были детьми. Да и Химки, в целом, быстро росли. Приезжали люди, строились новые дома, здания инфраструктуры, в том числе научно-космические центры. Как раз по ним и промахнулся юный Московский. Толи он ошибся в расчётах, толи заполнил что-то неправильно. Москва завёлся сразу же. Он не мог проиграть космическую гонку. Его красные глаза сверкали яростью и холодом, казалось, от громкого голоса столицы Химки слегка прогибался в спине, как от сильно ветра. Подросток перестал слышать гневный поток слов от отца практически сразу же. Уши просто-напросто заложило от потока оскорблений. Примерно в этот момент столица замахнулась, ударяя сына по щеке. За безответственность, слабохарактерность и пустоту в глазах. Данила старался продолжать держать маску равнодушия. Его голубые глаза едва блестели от нахлынувших слёз, а руки сжались в кулаки. Короткие ногти впились в мягкую кожу ладоней, оставляя на ней характерные месяцеобразные следы. Пока Москва продолжал свою тираду, Московский думал, как ему сбежать из кабинета живым. Михаил ударил по столу ладонями, громкий звук, словно раскат грома, прокатился вдоль серых стен. Все органы сжались внутри Данилы. Сердце толи перестало биться, толи билось настолько тихо, что пульса под кожей не почувствуешь. Лишь бы не разозлить отца сильнее. Холод лихорадочно вцепился в плечи Данилы и своим ледяным дыханием морозил тело и душу подростка. — Пошёл вон! — грубо сказал Москва. — Но, отец... — пытался выдавить из себя Московский. Он хотел объясниться, сказать, что всё может исправить и переделать. — Я сказал тебе, — гневно. — Убирайся! — Михаил резко выкрикнул. Химки сжался, крепко зажмурил глаза от дикого страха, когда столица замахнулась на него. Однако удара не последовало. Данила мелким быстрыми шагами попятился назад к двери. Отец на него не смотрел, он лишь тяжело дышал, сжимая рукой край стола. Химки вышел из комнаты, плотно и абсолютно бесшумно закрывая за собой дверь. Он делал большие шаги, с каждым новым увеличивая темп ходьбы. Ему казалось, что взбешенный отец шёл за ним по пятам, готовый пустить ему пулю в лоб или своими же руками задушить его за глупые ошибки в обычных бумажках. Химки ушёл в другой конец крыла Кремля, останавливаясь у большого окна. Он осмотрелся. Вокруг была лишь звенящая тишина с пустотой. Данила упёрся руками в подоконник, устремляя свой взгляд на собственные руки. Пальцы медленно скреблись по покрашенному дереву. Всё расплывалось от нахлынувших слёз. Нет. Химки не позволял себе плакать. Не сейчас. Отец увидел бы и точно бы убил. Данила тяжело дышал, ком в горле, что появился одновременно с яростью Москвы, давил на горло, перекрывая такой необходимый кислород. Он медленно поднял голову наверх, не давая предательским слезам стекать по лицу. Голубые глаза устремились на рассветное небо. День только начинался, а Химки уже хотел, чтоб он закончился. Московский, в целом, не просил многого. Ему бы ласки семейной да каплю любви бы. Однако от Михаила такого он не мог дождаться. А Химкам порой так хотелось тёплых объятий и успокаивающих слов. Хотелось просто проводить время с родным для него человеком. Однако, это были лишь глупые мечты и фантазии. Неожиданно в голове появился слабый свет идеи, которая могла отправить Данила прямиком на расстрел, если отец о ней узнал бы. Однако забитый и подавленный Московский не видел плана лучше. Ему надо было просто поговорить с человеком, который понимал его, который частично испытывал те же эмоции. Который также сильно страдал от жестокости Москвы. Подросток вышел из Кремля, он торопился домой за вещами, а после сразу же на вокзал. К человеку, у которого подросток был всего пару раз. К человеку, чья блёклая слабая улыбка несла покой и тихое счастье. Химки сел на поезд с билетом в Ленинград.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Город на Неве опять был скрыт от солнца грузными облаками. Небо роняло на Ленинград слёзы свои, периодически приходили мощные грозы. Своими яркими вспышками они освещали темные улочки и закоулки, а громкими раскатами пугали птиц и животных. Александр сидел дома. Настроение делать что-либо не было от слова совсем. После ряда очередных политических дел в начале пятидесятых у Невского опять забрали часть обязанностей, оставляя на него лишь глупые формальности. Он и так был измучен блокадой, так ещё и сфабрикованные дела на него вешали. Ленинград полагал, что после войны Миша изменился. Ошибся. Причём очень сильно ошибся. Невский даже предположил, что всё стало ещё хуже. Железный занавес, образование НАТО, гонка вооружений — всё это было известно, как Холодная война. Александр устал от войн. Он измучен войнами. Измучен двадцатым веком. Он жизни простой хотел с любимым человеком, но она и он всё никак не приходили. Невский со скучающим видом читал какую-то книгу. Он совсем не улавливал суть предложений. Просто так он коротал своё бесконечно длинное время сосуществования с реальностью. Погода совсем за окном разыгралась. Крупные капли дождя с силой били по стёклам домов, полностью перекрывая вид за окном. Под эту незамысловатую музыку природы Невский впал в состояние дремоты. Громкий неуверенный стук в его входную дверь пробудил его. Невский вздрогнул. Заинтересованный неожиданным визитом, он подошёл к двери. Мужчина не знал, кто к нему пришёл в такой день, в такую гадкую погоду. Александр приоткрыл дверь, выглядывая в парадную. Увидев золотистую макушку, Ленинград открыл рот в изумлении. — Данила? — тихо спросил мужчина, смотря на промокшего с головы до пят подростка. — Здравствуйте, Александр Петрович, — неуверенно начал тот. — Простите, что без предупреждения. Можно к вам? — Химки сжался, боясь услышать отказ. — Конечно, проходи, — Александр открыл дверь полностью, пропуская Московского в квартиру. Удручённый вид младшего Московского яро говорил Романову, что что-то случилось. И это что-то явно нехорошее. — Ты весь промок. Есть одежда сменная? — Да. — Сходи в комнату, переоденься и приходи в гостиную, — кладя руку за плечо Данилы. — Замерз, наверное. Пойду поставлю чай для тебя. — Спасибо, — потерянно ответил он. Александр мягко провёл рукой по его волосам, а после скрылся в коридоре. Данила стоял и не знал, что чувствовать. Он только пришёл, а ему уже уделили столько заботы и внимания, сколько от отца он в жизни не получал. Парень переодевался и думал, что Невский с последней их встречи изменился. Стал более живым. Блокада сильно потрепала Ленинград. Город, как и сам Александр, был сильно истощён. Однако Ленинград быстро восстанавливали, а вместе с ним восстанавливался и Невский. Он всё ещё был худым, замученным и уставшим, но это было определённо лучше, чем после войны. Химки зашёл в гостиную. Александр его уже там ждал с чаем. Данила делал медленные осторожные шаги к мужчине, словно боялся вызвать тот гнев, который обрушился на него совсем недавно от отца. — Данила, — цепляя взгляд голубых глаз. — Что случилось? Почему ты в Ленинграде? — Я... — мялся. — Я...Я... — в горле снова встал тяжёлый неприятный ком. В глазах всё плыло. Он обнял себя руками, будто защищая себя. — Я не справляюсь. Я... У меня не получается, — первая горячая слеза по щеке. Невский быстро подошёл к подростку, мягко обнимая его. Чужие руки легли на спину Ленинграда в ответ, сжимая его одежду. — Тихо, — успокаивал его мужчина. — Отец. Он постоянно зол. Я стараюсь, но у меня не выходит, я ошибаюсь, а он, — захлёбываясь слезами. — Он кричит, бьёт, угрожает. Я так устал от этого, — Александр потянул его на диван, только крепче обнимая. Он бы хотел спеть ему о счастье, но не о чем было петь. Каждый в этой стране выживал, тянул на себе свой город, семью, чтобы не умереть на рассвете жизни от пустоты в холодильнике, в карманах или в собственной душе. Романов не мог гарантировать или обещать заботу со стороны Михаила. — Даня, — хриплым голосом. Александру невероятно больно слышать это от ребёнка. — Я порой хочу высказать ему всё, но не могу. Слова застревают в груди, — Химки сильно дрожал. Его лицо побагровело, глаза распухли, а слезы безостановочно стекали вниз к подбородку. — Не надо. Ничего не говори, а то Бог накажет, — сипло сказал Ленинград. Александр не уточнил, какой именно Бог. Мужчина прекрасно осознавал, какие последствия идут за небрежными словами. Каждый неверный шаг оставлял следы на тысячи лет. Романов прочувствовал это на себе. — Я просто хочу его любви. Хочу быть счастливым. Это плохо? Быть счастливым? — отчаянно. — Нет, нет нет, — скорее убеждая себя. — Не плохо, Даня, — Саша прижался губами к его макушке, мягко и крепко целуя её. Он слегка качался с Даней в руках, будто убаюкивал маленького ребёнка. Подросток же вцепился руками в чужое тело, не желая отпускать необходимую опору и тепло. — Тогда почему не могу? — изумлённо. — Почему от него одна жестокость? — с дрожью в голосе. — Не знаю, Даня. Я... — у самого на глазах слёзы. Как никто другой, Ленинград его понимал. — Я не знаю. Раньше он был не таким, — крепче обнимая. — Раньше он любил. Помни, Даня. Сколько силы есть — терпи. Мы здесь все со стажем, — тускло, печально. — Прошу тебя, Даня. Сколько силы есть — терпи, терпи, терпи, — вторил он. Химки молчал. Он хлюпал носом, размякая в теплых объятиях, которые создавали иллюзию мнимого счастья. Он уснул, громко дыша, слушая размеренное сердцебиение Романова. Саша не выпускал его из рук. Он ещё раз поцеловал золотистую макушку, а после прижался к ней щекой, тихо шепча. — Прошу тебя. Ничего не говори. И...

Терпи. Терпи. Терпи.