Свет плачущей мелодии

***

Аояги Харумичи достаточно известный музыкант, а именно пианист. Он восхищается классической музыкой и всегда хотел, чтобы сыновья пошли по его стопам и стопам матери, что тоже связала свою жизнь с музыкой. И у него это почти получилось. Старший сын стал таким же, как и отец, средний сын — тоже. Но младший...Он совсем не желает связывать свою жизнь с классикой, говоря, что развивается в абсолютном другом жанре. И Харумичи не воспринимает сына всерьез, ссылаясь на «подростковое, скоро пройдет».

А ведь зря.

В свои семнадцать Тойя выступает в группе, что постепенно обретает бóльшую популярность. Он все больше чувствует себя свободным и открытым перед другими людьми, нежели когда сидел перед клавишами отцовского фортепиано и стирал маленькие на тот момент пальцы в кровь, лишь бы добиться идеального результата и им были довольны. Его сердце бешено стучит, когда он поет на сцене с другими участниками группы, когда видит их живые глаза и радостные улыбки...

Он определенно больше не вернется к тому, от чего пришел.

***

— Ого, да это ж рояль! - восклицает Акито, наткнувшись на полупустую комнату в заброшенном здании, куда привел и Тойю, чтобы прогуляться и развеяться вместе. Как оказалось, здесь стоит лишь большой музыкальный инструмент, а рядом пыльная банкетка — похоже, ее давно никто не протирал и не садился на нее.

— Рояль? - продублировал Тойя, подходя к напарнику, который протер поверхность рояля рукавом толстовки, брезгливо сморщившись, ближе. Серые глаза осматривают инструмент, дивясь, как он все еще не развалился. Ну, по виду уже скоро должен. - Вау...Я и не думал, что на заброшке можно увидеть такую старую модель. Коллекционеры готовы вытрясти весь свой кошелек, лишь бы иметь у себя подобную. Но, на самом деле, сейчас с этого рояля можно содрать только около четырнадцати тысяч йен, ведь, наверное, уже толком и не функционирует...

Акито удивленно смотрит на Тойю, лицо которого сейчас не излучает какой-либо эмоции. Взгляд его серебряных глаз такой же спокойный, как море в нештормовое время.

— Тойя, «только»?! Да на четырнадцать тысяч йен я такого накупить могу... - Шинономэ показательно подставляет руку к подбородку, задумавшись.

— Ну, для нас этой суммы более чем достаточно, ведь мы пока что живем под опекой родителей. Но для взрослых это не очень-то большая сумма... - задумчиво лепечет Аояги, проведя бледной рукой по пыльному каркасу рояля. Поднимает ее, и, случайно вдохнув носом, чихает. Значит, не притрагивались не только к банкетке, но и к инструменту рядом.

— Не болей, - в шутку выносит Акито, смеясь. Его звонкий смех разносится эхом по комнате, заставив мурашки пройтись по шее. Для Тойи это самая настоящая музыка.

Аояги открывает крышку рояля, проходясь по клавишам пока лишь глазами.

Но почему-то рука сама тянется к ним.

Пальцы поверхностно проводят по клавишам, пока не останавливаются на ноте соль, нажимая. Глухой звук разбивается о стены, падая осколками на пол. Перед глазами внезапно проносится диалог между ним и отцом в далеком детстве, который он никогда не сможет забыть.

— Играй.

— Но мои пальцы...

— Не имеет значения, продолжай.

—...прости.

Тойя чувствует, как его рука начинает дрожать, а после на ней появляется холодная капелька. Боже, только не сейчас...

— То? - по сокращению зовет напарника Шинономэ, подметив, что что-то не так. Он замечает капающие слезы только тогда, когда Аояги не отвечает и продолжает молчать, словно воды в рот набрал. Тут же кладет руку на хрупкое плечо и прижимает Тойю ближе к себе. Акито никогда не стеснялся показывать тактильность, в отличие от партнера. Именно поэтому они могут полноценно обниматься лишь тогда, когда находятся наедине.

— Я... - голос сбивается с привычного спокойного темпа, ломаясь. Кажется, звук фальшивой клавиши с того дня настолько отпечатался в сознании, что теперь даже звучание расстроенного старого рояля саднит все еще не до конца зажитые раны.

— Тише, - шепчет Акито, уложив чужую голову на свое плечо. Он нежно зарывается грубоватыми пальцами в голубо-синий сплит, перебирая волосы. - Ты только недавно выбрался из этого говна. Разве ты хочешь вернуться к тому, с чего начал?

Тойю словно током прошивает.

Нет, он не хочет. И никогда больше не захочет.

— Я не хочу, - шепчет под чужое ухо Аояги, судорожно вытирая набежавшие кристальные слезы. - Почему меня так ранит обычный звук рояля, который даже не отцовский?

— Тойя, я не знаю, - признается Шинономэ, не переставая перебирать шелковистые волосы напарника. - Этот старый пень настолько травмировал тебя своим стремлением ко всему идеальному, что теперь ты совсем не можешь слушать клавишную музыку.

Акито мнется некоторое время, решаясь, будет ли хорошим решением успокоить Тойю слегка по-другому. В итоге, глубоко вдохнув, он поднимает чужое лицо за подбородок, долго всматривается в серые глаза на мокром месте, нежно коснувшись губами чужих губ. Это совершенно не страстный поцелуй, без каких-либо пошлостей. Любовный, в котором вложена вся нежность Шинономэ и желание успокоить.

Глаза Аояги распахиваются, становясь похожими на монетки, которые он обычно спускает в игровые автоматы, дабы достать желаемую игрушку. Губы Акито горячие, тепло от них проходится по всему телу аж до макушки и пяток. Но, что самое важное, Тойя действительно чувствует себя в безопасности, пока эти губы порхают по его губам.

— Пожалуйста, отбрось уже прошлое. Перестань думать о том, что сказал тебе тот дряхлый старик много лет назад. Сейчас ты талантливый певец, у которого голос — просто сказка и самое настоящее успокоение для меня и фанатов, но никак не плачущий бывший пианист, что содрогается, вспоминая звуки инструмента.

Акито сплетает пальцы своей руки с пальцами руки Тойи.

— И я, в отличии от твоего отца, никогда не заставлю тебя делать что-то, что причиняет тебе боль. Поэтому, мы с тобой сейчас уходим отсюда и больше не возвращаемся. Идет, Тойя?

Аояги все еще мелко трясет, но он кивает, слабо поднимая уголки губ вверх, а после послушно идет за Шинономэ, который ведет его под руку из здания.

Он никогда не вернется к тому, с чего начал.

Но с удовольствием продолжит то, к чему его привели.