Ты нашёл его, Солнце

if you need a place to hang your head

a shoulder's better than a knot

you'd be a better memory

alive rather than not

***

Триста тринадцать. Всхлипом и недоверчиво. Семьдесят два. Шёпотом, как «прощай». Числа неласковы. Мнутся, что гуттаперча, Соль между слов о прошлом роняя в чай. Им совершенно чужды печаль с прискорбием, Им всё равно на то, сколько «здесь болит». Впрочем, не их забота — любовь до гроба. Значит, пора смириться. Когда Аид В царство своё ворота расправил с гордостью, Стоп-кран на полувздохе петлёй сорвав, Мы попросили единственно (по возможности) Сердцу его спокойствия даровать. Мы попросили памяти нескончаемой, Лёгкости крыльев. И силы — для пятерых. Наш неприкаянный, пламенный, обожаемый... Где там потеря? Мелочь в сравнении с их. Если б послали шанс уничтожить демонов, Шар бы продали весь, да отнюдь не жаль! Только по правде: многого бы не сделали — Это решенье тверже, чем лёд и сталь. Этот уход был требуем. Может, правильно, Может, так проще, нежели жать плоды. Пусть страшным думам тлеть, точно падать замертво, Раз нет пути иного от тесноты, Раз нет свободы в разуме без свержения Тюрем квартир и тела, ночей и мглы. К воле стремиться — вовсе не преступление; Хуже искать мечту в острие иглы. Но до финала нас будет грызть: «Не справились! Слепы, глухи, глупы! Упустили знак, Жизнь сквозь ладони!» Хрипло, надменно, сдавленно Будут часы смеяться, ломаясь в такт. Семьдесят два — бьется набатом в темени. Триста тринадцать — злостное во плоти. Нам бы ещё чуть-чуть, хоть немножко времени. Даже не чтоб помочь. Чтоб сказать «прости».