За фасадами

      — Расскажи что-нибудь, — попросила Гермиона, когда Дерек сходил проверить Ская, и они устроились с кофе и печеньем в гостиной. Он, слава Мерлину, выбрал для себя кресло, оставив в её распоряжении диван.       — Например, что? — озадаченно спросил Дерек.       — Все равно, — она пожала плечами. — Почему, например, ты решил стать переводчиком? С детства мечтал об этом?..       Переход на «ты» дался ей нелегко: это как будто растворило невидимую преграду между ними, оставив в качестве последнего бастиона лишь низкий журнальный столик, но в представлении Гермионы никто не станет делиться своими секретами с тем, кого называет на «вы». А значит, нужно сокращать дистанцию.       — Не могу себе представить, что кто-то может мечтать стать переводчиком! — рассмеялся Дерек. — Нет, если имеются в виду древние языки и неизвестные письмена — тогда да, а так…       — А почему же тогда ты выбрал эту профессию? — удивилась Гермиона.       — Во-первых, особо не из чего было выбирать — я, как ни прискорбно это признавать, не блещу талантами… — уклончиво ответил он.       — А во-вторых?       — Мисс Грейнджер, вы в принципе представляете, что такое жизнь с маленьким ребенком на руках? — спросил он, слегка наклонив голову к левому плечу, и в серых глазах вновь блеснула насмешка.       — Гермиона, — снова поправила она. — Расскажешь?..       — Да нечего рассказывать, — ей показалось, что Дерека что-то разозлило. Он оперся локтями о колени и опустил голову, как будто закрылся, спрятался в раковину улиткой. Голос его зазвучал тише и глуше. — Когда мы остались одни, Скай был совсем крошкой. У меня не было денег — нужно было искать хоть какую-то работу, но, чтобы найти работу, нужно прежде с кем-то оставить ребенка, а за услуги няни нужно платить. Замкнутый круг. Работа переводчика показалась мне подходящей: можно все делать дома с малышом на руках, ночью, если он наконец уснул, урывками в те моменты, когда он занимал себя сам… Тогда я думал, что это ненадолго: Скай немного подрастет, можно будет отдать его в сад или найти няню. Но потом оказалось, что дети часто болеют. Болеющих детей не берут в сад, да и няни как-то не рвутся с ними сидеть, а работодатели отчего-то не в восторге от того, что их сотрудник вместо того, чтобы работать, постоянно берет больничные… Так что, скажем прямо, выбор у меня был небогатый.       — Но ведь Скай растет, — попыталась поддержать его Гермиона. — В школе должно стать легче…       — Он уже учится в школе, — усмехнулся Дерек. — Но в ближайшие пять недель будет осваивать науки дома под моим чутким руководством. Скай такой — с ним постоянно что-то случается. Если обходится без последствий — значит, нам просто повезло.       — Но ведь ему уже семь, — не отступала Гермиона. Ей почему-то стало очень жаль этого мужчину, который фактически поставил крест на себе, своей самореализации, карьере ради ребенка. С её точки зрения такая жертва была просто немыслимой, — а вам, кажется, еще нет и тридцати.       — Мне двадцать восемь, — с горькой усмешкой уточнил он. Гермиону бросило в жар. Двадцать восемь!..       — Тем более! Пройдет десять-одиннадцать лет, и он отправится в самостоятельную жизнь: поступит учиться дальше, уедет из дома… А вам не будет еще и сорока. Чем же вы займетесь тогда?       — Да наверное, тем же самым, — пожал плечами Дерек. — Как-то глупо осваивать новую профессию в сорок лет. Переводы приносят не такой уж плохой доход, не думайте. Просто жизнь с ребенком довольно затратна.       — А если бы не те… обстоятельства, из-за которых ваша жизнь сложилась так — кем вы могли бы стать?       — Я? — Дерек удивился так, будто ему задали этот вопрос впервые в жизни, и даже слегка растерялся. — Не знаю… Быть может, спортсменом?..       — Да? И в каком виде спорта? — поинтересовалась Гермиона, воспользовавшись удобным предлогом, чтобы еще раз обежать взглядом его длинное худощавое тело. Оно казалось сильным и в то же время гибким… Вполне подходящим для спортсмена. Например, игрока в квиддич.       — Может быть, поло?..       — Поло?! — Гермиона чуть не выронила кружку с недопитым кофе. — Это там, где ездят на лошадях и пытаются попасть клюшкой по мячику?!       — Ну, в целом, да, — дразняще улыбнулся он, всем своим видом провоцируя её задать следующий вопрос. Ну нет, оправдывать его ожиданий она не станет! И так понятно, что Дерек умеет ездить верхом. Другой вопрос, на лошади или все же на метле, но его ответ в любом случае известен заранее.       — А я, знаете, побаиваюсь таких крупных животных, — лицемерно призналась Гермиона. — Никогда не знаешь, что придет им в голову. Вроде стоит спокойно, а в следующую минуту — кто знает? — ударит тебя копытом так, что костей не соберешь.       Ей казалось, что такое прямое напоминание о Клювокрыле Малфой, если это действительно он, просто не сможет проигнорировать: выдаст себя внезапным смущением, или взглядом, усмешкой, ну хоть чем-нибудь!.. Напрасно. Парень напротив не повел и бровью, только понимающе кивнул.       — Да, к лошадям нужен правильный подход, в этом вы правы. Многие считают это ниже своего достоинства: вроде как животное априори должно подчиняться человеку, нужно только показать, кто здесь главный. Но это чаще всего от неопытности. Или по глупости.       Гермиона ошеломленно посмотрела ему прямо в лицо. Он играет с ней? Дразнит? Издевается? Или озвучивает прописные истины, которые мог бы сказать любой маггл?.. Но тут ей пришла в голову мысль, как обернуть его слова против него же.       — Ваша семья, должно быть, была очень состоятельной, — с наслаждением проговорила она, предвкушая, как он попадется в собственный капкан. — Лошади — весьма недешевый вид досуга, и тем более спорта.       — Вовсе нет, — почти весело парировал Дерек, и его глаза сверкнули, как бриллианты под лучом направленного света. — Мне просто повезло учиться в неплохой школе. Верховая езда, видите ли, до сих пор считается частью классического образования. Как, кстати, и иностранные языки.       — А латынь? — быстро спросила Гермиона. Латынь тоже входит в пакет «классического образования». Вот только не в Хогвартсе.       — Увы, — всплеснул руками Дерек и откинулся на спинку кресла, забросив лодыжку на колено другой ноги. — Здесь усилия моих преподавателей оказались тщетны. Кроме «Quod licet Jovi non licet bovi» и «Sanctimonia vincet semper», я не запомнил ничего.       Гермиона почувствовала, как в ней вскипает злость, как набухает в груди удушливая, всепоглощающая ярость. Нестерпимо захотелось выхватить палочку, приставить её к горлу этого мерзавца, как когда-то давно, и потребовать ответов: прямых, искренних, честных. Он играл с ней, как с глупой собачкой: показывал мячик, а затем ловким движением руки прятал его и демонстрировал абсолютно пустые ладони, и было невыносимо унизительно понимать, что она каждый раз ведется на это. Но Гермиона сдержалась. Если она ошибается, накручивая саму себя и видя то, что ей хотелось увидеть, то это может стать грандиозной ошибкой. А если нет, то… Он ведь этого и добивается. Довести её, вывести из себя, спровоцировать. И, если она сорвется, то только докажет его правоту. Нет. Если это игра — она должна выиграть. Честно. Так, чтобы в её победе не осталось никаких сомнений.       — Отличная, должно быть, школа, я вам даже немного завидую, — мурлыкнула она. — Как она называется?       — Школа Святой Анны для мальчиков, — не задумываясь, ответил он. — Она и в самом деле была замечательной, жаль, что прекратила свое существование несколько лет назад. Я бы с удовольствием отдал туда Ская.       — О, в самом деле, жаль. Она была в Лондоне?       — В Дербишире, — он произнес это так, как отпускают отличную шуточку: с небольшой оттяжкой и многозначительной паузой в конце, которую должен был заполнить короткий смешок. Но эту подачу Гермиона пропустила, и Дерек добавил: — Когда-то наша семья владела половиной этого графства. И посмотрите, как все меняется: я — обычный человек, живу у черта на рогах в крошечном паршивом домишке, где даже замки можно открыть буквально палкой.       Это было так откровенно. Так прозрачно. Почти прямо — и Гермиона изумленно распахнула глаза. Их взгляды встретились, и зеркальная радужка вдруг ожила, пошла рябью — и стала прозрачной, как стекло, пропуская её внутрь, в его голову, его разум и мысли. Это была бездна, в один миг разверзшаяся под ногами, кроличья нора, в которую она падала, ураган, закрутивший её высохшим листком. Гермиона ощутила пронзительное, ледяное одиночество — такое давнее, такое застарелое, что невозможно было поверить, что когда-то было иначе. Много лет живущий среди магглов, притворяющийся тем, кем он не является, отказавшийся от родного мира, магии и в конечном счете — от самого себя. Он давно привык, смирился, свыкся со своим положением, когда появилась она — словно огонь, который сожжет его дотла, но все равно притягивал; словно обрыв, в который так нестерпимо хотелось шагнуть, что кружилась голова. Ему нельзя, совершенно невозможно было открыться. Но хотелось так сильно, что искушение было почти непреодолимым.       Это продолжалось всего секунду. Может, две. Длинные темные ресницы, словно занавес, медленно опустились, а когда вспорхнули вверх — все опять вернулось на свои места. Перед ней снова сидел непроницаемый, закрытый человек с все той же насмешкой в глазах, и понять, было ли это мгновением внезапной честности или жестокой шуткой её разыгравшегося воображения, было совершенно невозможно.       — Что вы сейчас переводите? — спросила Гермиона, лишь бы что-нибудь спросить. Что-то до зубовного скрежета нормальное, обыденное, даже банальное.       — Французский любовный роман, — усмехнулся Дерек.       — Вы хотите сказать — роман о любви? — уточнила она.       — Нет, роман о любви — это «Гордость и предубеждение», «Поющие в терновнике», да даже «Джейн Эйр»! А то, что я перевожу — именно любовный роман. Ну, знаете, такой, в котором главный герой невероятно мужественен и загадочен, у него пронзительно-синие глаза и ужасная тайна, скрытая в прошлом, а героиня — просто кладезь всех возможных и невозможных достоинств, начиная от осиной талии и длинных ног и заканчивая уникальным талантом испытывать по пять оргазмов за раз — и это только оттого, что он случайно пролил на неё портвейн.       — Мерлин, что же с ней будет, если он возмет её за руку!.. — не сдержала смешка Гермиона. Ей казалось, что у неё покраснели даже уши, но Дерек не испытывал ни малейшей неловкости.       — Держаться за руки — прошлый век! — авторитетно заявил он. — Еще полкниги он будет её игнорировать, а потом стиснет в крепких объятиях, прижмет к подходящей стене, сольется в экстазе раз пятнадцать на всех доступных поверхностях и наконец осознает, что она — любовь всей его жизни.       — Вы кажетесь слишком циничным для того, кто должен переводить историю о большой и прекрасной любви, подбирая слова так, чтобы они тронули сердца ваших читательниц, — заметила Гермиона.       — Зато это помогает мне с честью переносить бремя перевода постельных сцен во всех подробностях. Пожалуй, в противном случае я оказался бы полностью профнепригоден.       Обсуждать с ним тонкости описания постельных сцен было бы уже чересчур, и Гермиона, воспользовавшись случаем, повернула разговор в русло обсуждения литературы в целом. Маггловской, разумеется — в её представлении волшебник, притворяющийся магглом, непременно должен на этом проколоться. Сколько бы он ни читал сейчас, его детство прошло под сказки барда Биддля, а вовсе не Шарля Пьерро и Андерсена. Но Дерек, не моргнув глазом, легко обсудил с ней и Синдереллу, и Паддингтона, и даже какого-то Перси Джексона, о котором она, признаться, понятия не имела. То же вышло и с фильмами, и живописью, и музыкой: Гермиона слишком давно покинула мир магглов, и теперь, какую бы тему она ни затрагивала, оказывалось, что Дерек знает её глубже, разбирается в ней лучше и ориентируется гораздо свободнее, чем она сама. Это было невыносимо. Она убеждала себя в том, что злится исключительно потому, что все эти расспросы никак не приближали её к разгадке личности Дерека, но правда была в том, что Гермиона слишком привыкла быть самой начитанной, самой эрудированной, самой умной. И, когда внезапно все оказалось не так, это задело её гораздо сильнее, чем она могла ожидать.       — Я, пожалуй, сварю еще кофе, — предложила она, чувствуя, что несколько часов разговоров вымотали её больше, чем любой экзамен. По сути, это и должен был быть экзамен, только почему-то оказалось, что экзаменует не она, а её.       — Да, было бы здорово, — Дерек с трудом подавил зевок.       Мрак за окном постепенно растворялся, уползал в свою нору, уступая место сизым предрассветным сумеркам. Самое тяжелое время для бодрствования — Гермиона знала это точно. Если перетерпеть сейчас, то потом сонная одурь сменится относительной бодростью, и можно будет как-нибудь дотянуть до вечера.       Ночь прошла, но никто так и не появился. Не попытался снова проникнуть в этот дом, чтобы допросить его владельца или навредить ему. Означало ли это, что опасность миновала?.. Нет, едва ли. И все же Гермиона почему-то была уверена, что Дерек справится. Она так и не поняла, кто он, но сил разбираться с этим сейчас у неё больше не было. Да и так ли это важно на самом деле?..       Кофе поднялся густой пенистой шапкой, и она успела в последний момент подхватить и снять джезву с огня. Разлила напиток по кружкам, добавила сахар себе и немного молока — Дереку, и осторожно, стараясь не расплескать, понесла в гостиную.       Он спал. Пристроив голову поверх вытянутой на подлокотнике руки и вытянув длинные ноги, он напоминал большого кота в слишком маленьком для него кресле. Гермиона тихо опустила чашки на столик. Теперь она могла рассматривать его сколько угодно, никто не упрекнул бы её в бесцеремонности или непристойном любопытстве — никто, кроме неё самой. Да и с чем было сравнивать?.. Она видела Драко Малфоя оскорбленным, напуганным, злорадствующим, даже смеющимся. Но вот спящим — никогда. И слава Мерлину.       Дерек хмурился во сне — между бровей залегла вертикальная морщинка, которую так хотелось разгладить кончиками пальцев, чтобы вернуть этому красивому лицу безмятежность. И Гермиона, не отдавая себе отчета в том, что делает, подошла ближе и уже подняла руку — но отдернула её, будто обжегшись. Что-то подсказывало ей, что прикасаться к нему нельзя ни в коем случае. Что это будет чем-то непоправимым, безвозвратным, что невозможно будет потом ни игнорировать, ни отменить.       Уже без опаски достав волшебную палочку, она отлевитировала его на диван — слишком маленький и узкий, но все равно лучше, чем кресло. Укрыла клетчатым пледом. Не удержалась и легко, невесомо смахнула прядь волос, упавшую на глаза.       Теперь можно было уйти в кухню, сделать себе сэндвич и спокойно выпить кофе. Умыться, собрать волосы в тугой узел, привести себя в порядок. А потом поехать на работу и обо всем позабыть. Оставить эту ночь и этого парня где-то позади, между снами и явью, превратить в эпизод прошлого — незначительного, незамеченного, ушедшего. Гермиона догадывалась, что это будет непросто. Но ради себя и Джастина, ради них — должна была попытаться.       И все же перед тем, как уйти, она обошла дом и установила защитные и сигнальные чары. Просто на всякий случай.