Монпансье

Настя никогда не думала, что испытает такой уровень боли. Что жизнь переломит ей все кости, будет выкручивать вены, пока горло не издерется истошным криком, что выжжет грудь адским огнем. И даже в самых страшных кошмарах больная фантазия не могла породить то, что она прямо сейчас видела перед своими глазами. В ушах до сих пор стоит звенящий шепот смерти, раскидывающий по коже волны фантомной боли, а в карих глазах последние несколько секунд перед роковым ударом буквально отпечатались на сетчатке: машина, выехавшая на встречную полосу. И резь в голове, болезненный кульбит сердца в проломленной грудной клетке каждый день всплывают сгустком темноты в голове. Жуткие воспоминания очередной раз вспыхивают в сознании, и Бурчуладзе в страхе распахивает глаза. Пытаясь унять неспокойное дыхание, она поворачивает голову вправо. Капли дождя разбиваются о крепкое стекло большого окна, за которым летние деревья гнутся под натиском стремительного ветра. Сердце все еще бешено молотится — будто в такт барабанящему дождю. Пустой взгляд скользит по пейзажу. Темные тучи покрывают весь небосклон, то и дело взрываясь раскатами грома. Лужи пузырятся от ливня, отражая зигзагообразные молнии. Тоска смертная. Настя томно набирает неприятный теплый воздух грудью, прикрывая глаза, и шумно выдыхает через нос. У изголовья больничной койки требовательно жужжит телефон, на что девушка лишь недовольно жмурится. Жужжит еще раз. И еще один. Девушка лениво тянет руку к источнику звука. Попытка заглянуть в телефон проваливается — и она отмахивается от него рукой. Настроение не то. На душе тоскливо играет скрипка свою заунывную мелодию. Бурчуладзе вздыхает, прикрывает глаза в надежде заснуть. Как вдруг дверь в палату медленно приоткрывается, и из нее начинает выглядывать знакомая шевелюра. — Макс! — в этот момент внутри что-то задребезжало, угрожающе зазвенело, загрохотало и взорвалось ярким фейерверком. Сдержать радостный возглас не получается. — Пришел! — парень смотрит как-то недоуменно, будто он все еще не уверен, его ли это подруга. В палате, на удивление, не горит свет. Хотя от окна вполне достаточно освещения. — Привет, — Тарасенко проходит робко, осторожно, точно все вокруг было сделано из фарфора. Он садится на стул у койки и невольно расплывается в улыбке, а в груди что-то тревожно-волнительно трепещет. — Сейчас, — девушка тянется к подлокотнику и жмет на какие-то кнопки. Спинка кровати с гудением медленно поднимается. — Я так рада тебя видеть, ужас, — она упирается ладонями в жесткий матрас и, кряхтя, неловко пытается подобраться. Выходит не очень. — Держи, — воздуха в легких хватает на одно слово. — Это мне?! — Настя тянет руки к букету, к которому мгновенно приковывается взгляд. — Спасибо, — мягко роняет она после продолжительной паузы. — Красивые, — она не знает, что за цветы. Яркие, синие-синие. Максим смотрит так, словно перед ним мираж, наваждение, дымка, которую можно рассеять, едва шевельнув рукой. Точно не та реальность. Настя молчит, мягко улыбается, а затем поднимает радостный взгляд на Тарасенко. Парень не выдерживает мнимой неловкости: — Ты обязательно поправишься, — язык вяжет даже, кажется, от тривиальных слов. Сколько раз Настя это слышала? Десятки, сотни, тысячи? Под ложечкой щемит, от сказанного тут же хочется отказаться. Парень одергивает себя. Он сказал это больше для собственного успокоения, чем для Бурчуладзе. Улыбка медленно сползает с лица девушки. И от того еще хуже — воцаряется тишина. И в этом звонком молчании парень будто слышит, как ее сердце болезненно, медленно-медленно сокращается, а затем задает новый, торопкий ритм. Слышит так, как бывает, когда прислоняешься ухом к чужой грудной клетке. Тарасенко буквально видит, как в карих глазах что-то гаснет, каменеет. Чужие омуты в секунды становятся на несколько тонов темнее, словно напитываются болью от сказанных слов. Максимом овладевает подкатившая к горлу горькая вина. — Ты же сильная, — говорит Максим в попытках оправдаться. А она молчит в ответ. Смотрит непроницаемо карими глазами и прыскает беззлобно. Улыбается, обнажая ровный ряд зубов. И молчит. Черные зрачки-колодцы прямо в душу смотрят, пробирают до печенок. А в уголках скапливаются жемчужинки слез. — «Сильная»… — неверяще повторяет шепотом. Слабо кивает головой, смотря куда-то вниз. — «Сильная». Врачи тоже так говорят: «организм сильный». Но неясно еще ничего, Макс, — одинокие капли беззвучно стекают по щекам. Последовавший раскат грома словно подтверждает басом. — Извини. — Ничего. Ты волнуешься, и это нормально. А я… просто еще не приняла вот этого всего, — признается Бурчуладзе, откладывая цветы. — Я правда рада, что ты приехал. До безумия, — она вымученно улыбается и смотрит в чужие глаза, что не могут выразить ничего, кроме смущения и волнения. — В гребаную Европу, Макс! С шенгенской визой! Ради меня. — Ради тебя, — зачем-то повторяет он. Выдох застревает в лопатках на следующей фразе. — И никакие там слова не испортят твоего приезда. Да что там слова, — тихо говорит она. — даже железные спицы в моем позвоночнике. Вот правда, — Настя слабо улыбается, пространно кивая. И смотрит пронзительно, до рези в ушах. Максиму кажется, что воздух пронизывает электроток. — Я просто не нашел, что сказать… Не верится, — голос звенит непривычно холодно. — Всем не верится, и даже мне. Но, видимо, такова судьба, и мы должны принять ее удар, — она ненадолго задерживает взгляд на окне, о которое требовательно барабанит ливень, а затем переводит взор на одиноко лежащий букет ярко-синих цветов. — Нужно продолжать жить. Упорно, в борьбе, но жить. Так, как раньше, — он достает из кармана коробочку и протягивает ее. — Черт, — неожиданно фыркает она и зарывается лицом в руки. Сердце парня ухает в пятки. — Черт тебя дери, Макс. Макс! — у Тарасенко внутри стягивается комок радости, когда он понимает, что Бурчуладзе смеется. Ее грудь подрагивает от истерического смеха, а руки тянутся за маленькой жестяной коробочкой. Коробочкой монпансье, с которой на нее смотрит заключенный в сердце котик на фоне разводного моста. «Я был в Петербурге и думал о тебе» — гласит надпись. Это та же самая коробочка, что Бурчуладзе получила в самую первую их встречу, еще в две тысячи девятнадцатом. — Ну как я мог забыть? — усмехается Макс, заметно расслабившись. — Боже ты мой, я съем все, — улыбка не спадает с лица, в котором начинает играть совершенно детский блеск, когда крышка коробочки открывается. — Это так странно, знаешь, — говорит она, кладя лимонную конфетку себе на язык. — Я сижу в этой Швейцарии третий месяц, а так скучаю по Питеру, — перед глазами проносятся картинки. — Казалось бы, по чему там скучать? Она тоскует. По этому грязному, серому, невозможно пропахшим табаком городу! По городу, в котором единственным ярким пятном были монпансье, а вместо солнца светила улыбка Максима. Надпись на коробке какая-то слишком интимная, личная: «думал о тебе». Но ни Настю, ни Макса это не смущает. Да какая разница? Сердце трепещет вовсе не от того. — Спасибо. Ты привез с собой Питер. Дождь, монпансье и себя, — она усмехается, а из глаз брызжут слезы. — Да ну блин тебя! Растрогал! — девушка тянется за объятиями, в которые ее тут же заключают. У Тарасенко в желудке сжимается пружина, а щеки рдеют. Она плачет, хлюпая носом. — Как хорошо, что ты приехал. Оставайся подольше, — на улице все так же рьяно заливает дождь, и черные тучи исступленно грохочут.

***

— Ну куда?! — Оксана уже разводит руками, не в силах совладать с дочерью. — Врачи говорят… — «Врачи говорят», «врачи говорят»! — язвит Бурчуладзе. — Они много что говорят!.. — через секунд десять девушка немного охлаждает запал. — Извини. Мам… Я правда устала. Сколько мне еще здесь сидеть? — мучительно выстанывает она. — Да и деньги… Накопления на исходе. Оксана огорченно поджимает губы, медленно кивает, а затем поднимает взгляд на Настю, кивая еще раз, но уже уверенно. — Домой? — спрашивает женщина с какой-то опаской в голосе. — В Петербург, — еще никогда ее голос не звучал так решительно.

***

— Прошел год, — роняет Настя, едва нарушая тишину природы. — У меня есть шесть месяцев. После этого шансы на выздоровление будут стремительно уменьшаться, — застывший взгляд прикован к спокойной глади озера, в которой отражается оранжевый закат. Максим замирает на несколько секунд. Молчит, а затем шуршит чем-то в кармане. Сознанием он понимает, насколько это страшные слова, но изо всех сил старается не обрабатывать эту информацию в мозгу, игнорировать, пропускать мимо. Делать вид, точно этого не было. — Кэпитан блэк? — услышав шорох сбоку, спокойно спрашивает Бурчуладзе. Для проформы — она знает, что права. — Кэпитан блэк, — подтверждает парень, чиркая зажигалкой. На что Настя, не оборачиваясь, протягивает ладонь, в которую через пару мгновений помещаются зажигалка и сигарилла. — Знаешь, — начинает он, пока подруга выпускает изо рта первую струйку дыма, — я сразу подумал о тебе, когда услышал одно стихотворение. — Стихотворение? Макс, — она совершенно искренне улыбается. Так по-доброму, так легко, будто до этого не было никакого диалога, — вот не ожидала, — она оборачивается на Тарасенко и смотрит бездонно карими глазами сверлящим душу взглядом. Парень ловит этот взор, внемлет ему, пытается напитаться. Он немного рвано выдыхает, пододвигает раскладной стул ближе к коляске Насти. А она не отрывает от него взгляда. Тарасенко делает затяжку, прочищает горло и обращает лицо к озеру. — Я не умру. И разве может быть, Чтоб — без меня — в ликующем пространстве Земля чертила огненную нить Бессмысленного, радостного странствия. Голос слегка хрипловат то ли от курения, то ли от нервов — Максим сам не знает. Он звучит бархатисто, низко, вместе с похолодевшим к вечеру воздухом раскидывает мурашки по коже. — Не может быть, чтоб — без меня — земля, Катясь в мирах, цвела и отцветала, Чтоб без меня шумели тополя, Чтоб снег кружился, а меня — не стало. Настя давится никотиновым дымом, но не в силах покашлять — не продохнуть. Сердце замирает, вместе с тем и дыхание исчезает напрочь. Когда Тарасенко поднимает взгляд на подругу, она даже, кажется, немного отшатывается назад, а щеки начинают краснеть. Пульс учащается. — Не может быть. Я утверждаю: нет. Я буду жить, тугой, упрямолобый, И в страшный час, в опустошенном сне, Я оттолкну руками крышку гроба. Горечь подступает к горлу комом, в глазах начинает щипать. Что-то предательски колет в груди, больно, неожиданно, точно исподтишка пронзают спицей. — Я оттолкну и крикну: не хочу! Мне надо этой радости незрячей! Мне с милою гулять — плечом к плечу! Мне надо солнце словом обозначить!.. Глаза застилает влажной поволокой, и Бурчуладзе прерывисто глотает ртом воздух, смотрит куда-то в сторону. Затягивается, пытаясь унять неспокойное дыхание. Лицо начинает гореть. Парень берет Настю за руку, заставляя ее повернуться к себе. Он пристально смотрит в растерянные глаза и, посвящая именно ей эти строки, вкрадчиво говорит: — Нет, в душный ящик вам не уложить Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки. Я жить хочу, и буду жить и жить, И в пустоте копить пустые строки. В следующие секунды Бурчуладзе складывается пополам, сжимая руку Максима сильнее. Уже обжигающий пальцы фильтр падает на землю. Она задушенно всхлипывает, немного подрагивая. Настя с ощутимой болью разгибается и истерически кивает. — Да, — выдавливает она. — Да, ты прав, — девушка зачем-то пытается улыбнуться, но уголки губ земным притяжением тянутся вниз. Грудную клетку изнутри опаляет нестерпимым жаром. — Ты будешь жить, понятно? — все так же вкрадчиво утверждает Тарасенко. Парень немного ближе склоняется к ней. — И ты встанешь, — произносит тише и менее напористо. — Нужно бороться. Верить, — он говорит так, словно знает, что будет, точно рассказывает проверенный годами план. Но Максим сам ни в чем не уверен, чего уж говорить о Насте. И от этого на душе скребут кошки. Тарасенко невесомым движением натягивает на тонкие плечи девушки сползшую кофточку. — Веришь мне? — аккуратно спрашивает он, застывая. — Верю, — отвечает, давясь рыданиями.

***

— Август! — восторженно восклицает Бурчуладзе, оглядывая красоту вокруг. Жаркий воздух окутывает со всех сторон. — Не могу поверить, что ты нашел такое чистое озеро в Ленобласти. И людей не так много, — где-то отдаленно отдыхали несколько семей с детьми. — Я был здесь, еще будучи подростком, — Максим везет девушку по старым прогнившим доскам, проложенным на песке. — Да тут черт ногу сломит, — раздраженно бросает он, когда инвалидная коляска наезжает на какой-то камешек. — Но у меня все равно здесь много хороших воспоминаний. К бабушке ездил, — они останавливаются. — Секунду. Максим достает из пляжной сумки пару полотенец и стелет их на песке. — Я даже перестала стесняться, — Тарасенко подхватывает ее за ноги и плечи и поднимает с коляски, — мама шутит, что так любят, что на руках носят, — хихикает Бурчуладзе. — Ну и юмор, — беззлобно прыскает парень, стараясь максимально аккуратно усадить подругу на полотенце. Ему это удается. — Не обижаешься? — Да куда там! Это в ее духе, — Настя блаженно прикрывает глаза, купаясь в лучах солнца. — Жарит — капец, — она легким движением стягивает футболку, под которой оказывается купальник. — Конечно, сейчас только пять часов вечера, — он оборачивается с тюбиком крема от загара в руках и на секунду замирает. — Сегодня будешь купаться? — Да! — она хитро смотрит на Максима, щурясь от солнца. Она вновь закрывает глаза и делает глубокий шумный вдох. — Запах! Лето! — Благодать, — отзывается Максим, намазывая голые плечи кремом. — Я предлагаю не ждать, — говорит Бурчуладзе, как только парень заканчивает, — а сразу пойти купаться. Поддерживаешь? — кряхтит она, привычно, но все так же неловко стягивая с себя шорты. — Фу-у-х. Ты не представляешь, чего мне стоило натянуть этот купальник. — Безусловно поддерживаю. У меня уже спина горит, — он нагибается к земле, подхватывает Настю и несет ее к воде. От контакта голой кожи с чужой становится не по себе, в груди свербит от ощущения, что такая близость непозволительна. Парень смотрит на Бурчуладзе в поисках отклика, допустимо ли вообще все то, что происходит? Но девушка, кажется, даже не думает об этом, ведь осмысленно смотрит куда-то в сторону. Трава неприятно щекочет ноги, заставляя думать о пугающих неприятных насекомых. Хочется подпрыгнуть, но в руках у Максима груз поважнее. Всего десять шагов и ноги уже приятно ласкает теплая вода. Парень осторожно садит Бурчуладзе в воду. — Так нормально? — Да, — в положении сидя вода девушке доходит до пояса. Максим садится рядом. — Знаешь, я не ценила всего вот этого, ну, до аварии, — заминается она. — Я не искала этих прекрасных мест, не пыталась выйти за пределы четырех стен. И в один момент — машина на встречной. И знаешь что? После этого Израиль, Швейцария, Германия, Питер, это озеро в Ленобласти у черта на куличках. Жизнь словно захотела мне этой аварией показать, что на самом деле передо мной. Какая красота. Вообще все изменилось. — Я заметил. Ты очень поменялась. — Да, — девушка зачерпывает воду ладонями и омывает спину, что безжалостно опаляет солнце. — Теперь у меня есть то, чего не было раньше. Ценность собственной жизни. Да, эти все слова о том, что жизнь одна, мы прекрасно знаем… Но на подкорке я никак не могла этого понять. И вот… теперь поняла, — после минутной паузы она продолжает: — Это занимает мои мысли каждый день. Почему я не была здесь, пока могла плавать? Почему не решалась переехать в Питер, пока могла самостоятельно ходить по Невскому? Это у меня уже на мозгу выжжено: «почему?». Сейчас я не смущаюсь того, что тебе приходится брать меня на руки; того, что на узких улицах я мешаю людям пройти своей коляской; что, черт подери, у меня льготные цены на автобус. Какая к черту разница? — впервые за монолог она смотрит на Максима, который тут же на ее взор отвечает. — Какая разница, если точно так же меня завтра может насмерть сбить машина, выехавшая на встречную? Теперь я не хочу сидеть и ждать. Больше никогда. Ни одной возможности не будет упущено. Тарасенко внимательно слушает и чувствует, как самому становится горько. Он не знает, что ответить — сердце колотится от волнения. Как от липкого дурного предчувствия. Из омута мыслей вытаскивает прохладное прикосновение к подбородку. — Я живу сейчас. Бурчуладзе притягивает его к себе и впечатывается в губы. В груди бурлят чувства, перекрывая доступ к кислороду. Она сама не замечает, как чужой язык толкается в ответ. Пульс бешеный. Настолько, что на кардиограмме, должно быть, творился бы сущий ад. Руки Максима зарываются девушке в волосы, и та, точно по инерции пытаясь двинуться ближе, неловко падает, утаскивая парня за собой. Теплая вода касается щек, мочит волосы и тела. Губы парня движутся с такой жадностью, таким желанием, напором, что сопротивление бесполезно, и Настя полностью отдается уже чужой воле. В эту секунду она ощущает тепло озера пальцами ног. К глазам невольно подступают слезы. Она не знает — реальность ли это или злая игра воображения. Бурчуладзе отрывается, загнанно дышит, а в ее карих омутах, обеспокоенно ищущих ответ и бегающих от зрачка к зрачку чужих глаз, видится один-единственный вопрос: «любишь?» И в ответ отчетливо читается «люблю».

***

— Сегодня точно еду на Сапсане — нашли клинику в Питере, — в динамике слышно, как на том конце провода парень фырчит. — Очень рад слышать! Я встречу тебя, во сколько ты будешь? — Ближайшим рейсом, пока не знаю, сейчас буду покупать билеты, — суетится она и вдруг останавливается, чтобы набрать побольше воздуха в легкие. — Сегодня я сделала шаг. — Приезжай скорее, — в ушах стучит кровь. — Мне срочно нужно тебя обнять.

***

— Черт тебя дери, Макс, — чертыхается девушка, стукаясь головой о наличники низкой дверцы, ведущей на крышу. Тарасенко тут же подхватывает ее за руку, как только Настя спотыкается и уже летит вперед. — Спасибо. Без тебя бы я уже сиганула вниз. — Тут немного пройти, — он явно знает эту крышу. Минуты три преодолений преград в виде бесконечных парапетов, и пара выходит на более-менее ровную площадь. Она под наклоном, но спокойно сидеть удается. — Ты так и не сказал, откуда у тебя ключ, — лукаво улыбается девушка. — А вот и не скажу. Вдруг ты, того, сдашь меня! — шутит он. — Да ладно. Это сувенир бурной молодости в колледже. Учитывая то, сколько таких как мы сюда лазит, удивительно, что замок не сменили. Смеркается. Ветер отдает прохладой, зарывается в волосы и холодит кожу. Настя смотрит на город сверху и дух захватывает от той необъятной любви, что она испытывает к Петербургу и рядом сидящему парню. Бурчуладзе кладет свою голову на мужское плечо и задумчиво смотрит на исторические здания. Где-то внизу слышится гул машин. — Кто тебя выдумал такого, не знаешь? — утыкается носом в плечо. — Сам ума не приложу, — улыбается. — Вот как это возможно? Не верю. Не верю, что встретила тебя… Знаешь, я все еще боюсь одним днем проснуться в больнице и понять, что все это сон. — Помнишь, что ты сказала мне два года назад? «Живу сейчас». Не думай о том, проснешься ты завтра или нет. А если это и сон, то самый прекрасный. Так наслаждайся же им, — он протягивает на ладони коробочку монпансье. — Спасибо, — Настя смеется, зарываясь носом в чужую шею. Отрывается и смотрит в глаза: — Люблю тебя, — шепчет, затягивая в поцелуй.