Солнце.

Знакомо ли вам ощущение, когда тело замерзает настолько сильно, что становится жарко? И какое облегчение вы испытываете, прикладывая обмерзшие конечности к теплой поверхности — они непроизвольно начинают гореть. Гореть так сильно, что может показаться, будто вы обжигаетесь. Саймон Райли точно знает каково это — его сердце проледенело насквозь еще давно. Не видно даже очертаний изначальной формы — оно полностью приняло образ огромного айсберга, утопающего куда-то вглубь тела, заполняя каждую клетку. Все начинало коченеть и место каждого прикосновения ударяло пожаром и мурашками. Каждое прикосновение никого иного, как его Джонни. Такая реакция начинала пугать. МакТавиш подобно раскаленной лаве окутывал кусок льда и причинял острую, тягучую боль. По началу это было невыносимо, но после долгого смирения — лава начала застывать. Жар стал не таким адским, не таким палящим. Пыл превратился в некую приятную, привычную отдушину: как курение сигарет или ношение маски. Настолько привычную, что уже и не чувствовалось особой назойливости, когда сержант лез в личное пространство Гоуста; тот приходил к нему вечерами в комнату и садился рядом, заводя длительные разговоры, а после в конце концов все же успокаивался и крепко засыпал на плече огромного и «недоступного» Райли. Саймону нравился спящий Соуп. Их первые диалоги не были особенными — это больше смахивало на монолог с чужой стороны. «— Гоуст, как себя чувствуешь?» — словами уверенности, дружелюбности и заботы спрашивал МакТавиш. Такой солнечный, такой простой. Сержант утопал в карих глазах: они с презрением щурятся и недовольно убегают подальше. Лейтенант остановит взгляд на всем, главное — не остановить его на докучающем бесконечными расспросами Соупе, который продолжает нагло долбиться об кирпичную стену, предлагая покурить вместе или сходить куда-нибудь набить желудок. Пробить эту стену все-таки у МакТавиша получилось. Внезапно, очень пугающе. Он смог лицезреть беззащитного и пойманного в свою же ловушку Саймона, запертого среди четырех голых стен. Райли поджимал колени к груди — очередной приступ паники. Леденящий ужас, ощущение, что эти стены вот-вот раздавят его. Но больше было сомнений и противоречий. Не нужно никуда идти — этот названный мир сам пришел и снова сел рядом. Назойливый, но такой родной. Все стены рушились, когда комната заполнялась громким смехом и широкой улыбкой. Испарялась гуща одиночества, отвратных мыслей и страха. «—Вот он каков мир, спасибо тебе МакТавиш…»