Until i found you

В следующем году Уэнздей вернулась. С абсолютно таким же как и в первый раз каменным лицом, ее прямая спина была неподвижна, она взирала каждому брошенному слову Мортиши и Гомеса, мягко складывая руки на груди. В ее глазах был привычный холод, как от мерзлой земли, когда температура падает неимоверно быстро, но снега еще нет. Инид всегда чувствовала себя странно, когда находила себя пялящейся в темные радужки — потому что испытывала необъяснимое тепло. Она казалось, могла разглядеть в этом омуте темных глаз что-то, что отзывалось в ее сердце легким огоньком, разгорающимся очень медленно, но без шанса на остановку. Оборотень бежала по коридору, поскрипывая на поворотах старыми кедами в цветочек. Она выбежала как раз в тот момент, когда Ларч заносил сумки в общежитие. Девушка было пронеслась вихрем мимо, но развернувшись на подошвах выпалила приветствие. Дворецкий, чуть остановился, издал согласное мычание, разные глаза смотрели на нее как сквозь туман, но оставшись довольной, Инид умчалась к выходу с неконтролируемой улыбкой. Ноги затормозили, она чуть не налетела на входящих, что вызвало недовольное бурчание со стороны, ей все равно не было до них дела; именно сейчас семейство, попрощавшись, спешно садилось в машину. Погода к ужасающему неудовольствию была солнечной. Поэтому, семья Аддамс старалась как можно быстрее оказаться в темных прохладных стенах поместья. Она их понимала даже, день выдался слишком жарким и душным, не сказать, что осень на дворе. На месте устоять стоило ей огромных усилий, подпрыгивала как перевозбужденный щеночек. Взгляд карих глаз пригвоздил к земле безмолвной командой «место». Она и стояла. Взволнованная, сгорала от нетерпения. Яркая и жизнерадостная, но в конечном итоге, гармонировала с чужим полумертвым видом. Хотя оборотню показалась бледность щек не такой уж и бледной, а выражение лица не таким уж и каменным. Ей хотелось думать, что причина легкого изменения — она. Они общались по телефону на каникулах. Уэнздей даже не удивилась, когда еще один неизвестный номер прислал ей сообщение. Ксавье повторно попал в ее мысленный список людей, напросившихся на расправу. Тем не менее, она выдохнула, когда непрошенных гостей в ее новый (первый?) гаджет не добавилось. Общением назвать это было сложно, отвечала она сухо, но действительно пытаясь быть не такой угрюмой как всегда. Для нее это ново. Досаждение Инид было похлеще изощренных пыток, которые Уэнздей проводила над Пагсли. Хотя, в отличие от Ксавье с глупыми «мемами», (так он называл совершенно не смешные на взгляд Аддамс видеоролики) Инид иногда присылала ролики с пометкой «Тик Ток», в которых рассказывалось, как совершить искусное убийство в теории или как долго тело может храниться, прежде чем начнет медленно разлагаться. В первый раз, когда Инид прислала что-то подобное, Уэнздей стояла в неловкой тишине, пялясь в телефон. Инид не любит тему смерти. Уэнздей любит. И от осознания, что делается это исключительно ради нее, темноволосая едва заметно тушевалась. Она всегда поднимала телефон в ту же минуту, в которую слышала раздражающий сигнал уведомления, надеясь открыть окошко с новоприобретенным «сталкером». Но тот больше не появился ни разу, все сильнее подогревая интерес, заставляя челюсти стискиваться в открытом недовольстве. На экране телефона высвечивался прямоугольник от Синклер с неизвестным вложением. И она тыкала на уведомление пальцем, особо не задумываясь, почему испытывала легкое волнение. Наверное, отсутствие сообщений от сталкера, заставляли готовиться к худшему. Ведь, затишье перед бурей должно волновать, верно? Аддамс двинулась размеренными шагами к волчице, стоило машине тронуться с места. Она испытывала такое же волнение, но ничем не отражающимся на ее лице. Улыбка Синклер заметно дрогнула, когда Уэнздей отстранилась от ее объятий, возвращая в самый первый день, в день их знакомства. Она почувствовала, словно тухнет как спичка, погруженная в воду, со звучным шипением, которое клубится в груди. От невозможной, резко пришедшей обиды, ее щеки начинают покалывать. Но она собирает себя по крупицам в кулак и выдает с дрожащим на губах весельем. — Минутная слабость прошла. Принято. Когда они идут в комнату, Инид начинает что-то беспрерывно тараторить, лишь бы затолкнуть подальше, создать видимость того, что ее ничего не ранит. А потом незаметно заплывает в ванную и рухнув на пол прячет лицо в коленях. За несколько месяцев она приобняла ее всего один раз. Совершенно призрачно касаясь, умещала свою маленькую ладошку на вздрагивающих от бесконтрольных рыданий плечах. Это мгновение Инид берегла в своих руках, как хрупкую бабочку, осторожно возвращалась к ней, когда было совсем худо. Она с трепетом глядела на маленькое существо в собственных пальцах, а затем прижимала к груди, пытаясь почувствовать то тепло и поддержку. Это было из-за Эйджакса. Как же глупо и банально плакать из-за парня, но ее обуяло такое количество чувств, что утихомирить их было непосильно. Легкие будто наполнились дорожной пылью, заставляя задыхаться, а пальцы, подрагивать в легком треморе. Она не была влюблена в него, нет. Но она до одержимости привязалась. Ей нравилось знать, что кто-то о ней думает, что кого-то заботят ее проблемы, кого-то заботит она. И поэтому, когда Эйджакс предложил остаться друзьями. Это было ужасно. Она смутно осознавала, что в ее действиях давно нет того запала, как вначале их отношений. Но она не хотела оставаться одна. Не снова. Для всех расставание было обоюдным. На самом деле, Инид чувствовала, будто парень знает намного больше о ней, чем она сама. Это было видно в его глазах, в его осторожных жестах и вкрадчивых фразах. В тот день летали подушки, цветные тряпки разрывались в длинных волчьих когтях, а слезы лились градом, вырывая из груди увесистый кусок плоти. Уэнздей вошла в их комнату, когда стул чудом не разбившись, впечатался в стену с болезненным воплем. Это было впечатляюще честно сказать, в гневе рядом с ней воздух искрился и несмотря на обиду, она была такой сильной, что дух захватывало. Завидев Аддамс в проходе, она заметно приосанилась, начала оправдываться, говорить что все уберет; но слезы нещадно душили, она захлебывалась каждой буквой, пока не затихла, бессильно опустившись около своего стола. Она перехватывала свои рыдания за поводья, пытаясь удержать эту бурю в пределах собственного организма. Но когда ветер мазнул ее по волосам рядом с собой и она почувствовала неловкое объятие, эмоции хлынули через нее неудержимым потоком. Она плакала, задыхалась, пряди липли к влажным щекам. Инид говорила, много говорила, каждую засевшую глубоко мысль, что висела грузом за душой. Уэнздей слушала, не сместив ладонь ни на миллиметр, когда как девушка, вцепилась железной хваткой и расположила голову у той на плече. — Я же…я все понимаю… — истерика стихла, она все сидела прижавшись к телу рядом, изредка шмыгая носом, — просто…это заставляет меня чувствовать себя никому ненужной. Голос Инид был уставшим, тихим, а руки отпечатывались приятным теплом на талии темноволосой. Сначала Уэнздей чувствовала себя неловко в проявлении поддержки, она ощущала себя ежиком, готовой выпустить иголки в любой момент; но она хотела утешить, даже если это означает переступить через себя. После долгих минут она расслабилась, вникая в каждое брошенное с обидой слово. Она грозилась распнуть его, если тот разобьет ей сердце. Видимо, пора. — Навряд ли ты останешься одна надолго, про твою схватку с хайдом говорят до сих пор с восхищением, — отвечает ей Уэнздей спустя долгие минуты молчания. Она не могла подобрать правильных слов; учитывая ее любовь к сарказму и к колким высказываниям. — Это не то, Уэнздей, — девушка утерла нос рукой; тоска сжигала заживо, собственные непривычно холодные руки потирали невидимую точку на груди; Инид отстранилась наконец, смотря своими покрасневшими от слез глазами на флегматичную особу, — спасибо, что выслушала меня…и поддержала. Блондинка выглядела такой уязвимой, утомленной, грустной. Она сидела поникшей, отчего Уэнздей так и ощущала в воздухе тяжелое, переливающееся синим, чувство апатии. И дикая мысль ударила ее по голове, сбив дыхание — она хочет продолжать что-то делать, лишь бы девушке стало легче. И она делает. Предлагает вместе посмотреть сериал, ведь с этим предложением Синклер доставала ее добрые недели две. Глаза оборотня округляются, ее рот приоткрывается, но она не теряя момента, подскакивает за ноутбуком, счастливо улыбаясь и Уэнздей ловит себя на том, что у самой уголки губ ползут вверх. Этот вечер голубоглазая запомнила в деталях, на странность мягкую кровать Аддамс, невесомый запах девушки, что пропитал постель, теперь окутывал ее чем-то родным и приятным. Они смотрели совершенно не интересующий Уэнздей, подростковый сериал. Та комментировала «глупые» действия персонажей и кривилась в отвращении на то или иное действие. А Инид не могла нарадоваться; она ловила каждую пренебреженную фразу с открытым ртом, просто довольная тем, что Уэнздей наконец с ней так близка, не буквально, к сожалению. Расстояние между их плечами было мизерное, но было. Но ее устраивало и это. После этого вечера прошло много дней. Много дней заполненных учебой, она горевала по Эйджаксу; боль постепенно утихла, кроткие улыбки на расстоянии, брошенные в сторону Инид, правда делали ситуацию легче. Он не ненавидел ее и не избегал, любил, но по-дружески, и, действительно, эта поддержка помогала рваной ране в груди потихоньку затягиваться. Вот только другая проблема, как айсберг, медленно и болезненно назревала на пути. И имя ей Уэнздей Аддамс. Она скучала, очень и очень сильно. Ей не хватало прикосновений до такой степени, что за ребрами в самой середине что-то нещадно тянуло, от бессилия хотелось плакать. Иногда, она не могла держать этот порыв нежности внутри, он возникал абсолютно внезапно, крупными искрами затапливал тело целиком. Волчица тянулась с объятьями, но сразу же отпрыгивала неловко краснея от своих действий, извинялась, молниеносно переключая внимание на что-то другое. Но всегда замечала эту замершую, слегка напряженную, позу. Было стыдно, было больно. В такие дни ее маленького позора, когда предоставлялась такая возможность, она уединялась где-нибудь на полу у собственной кровати и обнимала себя, чувствуя в легких пожар, а органы будто бы скручивались тугими петлями. На самом деле, ей было страшно. Инид не знала как описать то, что она испытывает, каждый раз смотря на Аддамс; залипая издалека на нудных уроках, изучая изгиб карминных губ; почему ее дыхание замедляется в момент утреннего ритуала; то, как она расчесывала черные мягкие волосы, делила пальцами на две равные части; волчица смотрела на это и непередаваемо сильно желала коснуться длинных прядей; она хотела сесть рядом, взять деревянную расческу в руки, провести бережно-бережно по чужим волосам, пропустив через пальцы послушные пряди, размеренно и ласково начать заплетать привычные косы. Она резко отводила взгляд и закусывала нервно губу, когда карие радужки замечали ее пристальные разглядывания. Но Синклер знала точно, что уважает девушку и заботится о ней, поэтому в ее планы совершенно не входит доставлять той дискомфорт. Она больно щипает себя, когда вновь готова схватить ту за руку в радостном возбуждении из-за новой сплетни или поцеловать в щеку, просто потому что хочет. Ей дается это очень тяжело, но она сводит любые порывы к минимуму. И это чревато. С ее предрасположенностью к самокритике, она без труда закапывает себя под самую землю. Погибает, как хрупкий цветок, любящий солнце, в тени на мрачном лугу и мучается с каждым днем, ведь, по привычке, ищет изъяны в себе. Она знает, что она навязчивая, знает что громкая и иногда может раздражать своими детскими выходками. Пустышка. Разочарование. Ей на плечи будто сутки за сутками складывают по камушку. И вставать по утрам все безрадостней, и слезы горькие держать под замком невыносимо. И на нее смотреть тяжко. Эта неделя была просто кошмарной. Она не высыпается, сухость глаз раздражает; внимание ее ни на чем долго не задерживается; предметы отдаленные, мутные, смотрит на окружающих сквозь грязное, заляпанное въевшимися каплями, окно. Но даже из тени сжирающей до костей печали, она замечает, что Уэнздей опять начала где-то пропадать. Слоняется наверное по библиотекам, разгадывает какую-то очередную загадку, в которую Инид даже не собирается посвящать. И трется с этим Ксавье по углам, они что-то замышляют, она уверена. Сидя во дворе, с досадой поджимает губы, когда Уэнздей стоящая неподалеку от нее у каменной стены, слабо улыбается парню. Синклер надеется, что они что-то замышляют, а не… Тошно даже думать об этом. Мысль давно засела в ее светлой голове, вопросы плавно перекатываются на языке, но она не позволяет им выйти наружу. Боится, что подозрения подтвердятся. Последней каплей в череде спутанных фраз в воспаленном мозгу стала ее мать. Не было и дня, чтобы женщина была полностью довольна ею. Всегда был какой-то противовес чему-то положительному. «Твои успехи по фехтованию впечатляют милая, но тебе надо немного постараться, чтобы догнать Бьянку». «Мы любим тебя детка, просто волнуемся, что ты превращаешься так долго, в нашей семье ты первая столкнулась с такой проблемой». «У тебя такой красивый природный цвет волос, зачем ты уродуешь себя этой химией?». Она была изгоем даже в собственной семье. Но она привыкла, привыкнуть можно ко всему. Инид научилась превращать предательский ком обиды в горле, в напускное спокойствие, или, в с трудом контролируемую агрессию, которая держалась на впившихся когтях в ладонь и стиснутой челюсти. Она думала, что после обращения, после того, как остановила монстра собственными лапами, ей будут гордиться, ее полюбят. Но сегодня, когда у родителей снова была возможность повидать своих детей, ее мать не изменяя себе, прошлась по Синклер, вынуждая трещину в ее стене разрастись и с дребезгом расколоться на груду осколков. И девушка она ненадежная, каждый парень будет сбегать с таким отношением, суждено ей быть изгнанной из стаи. И щечки у нее появились, «это незаметно милая, но нужно притормозить со сладким на ночь». Она и это стерпела, заметно расстраиваясь, аппетит пропал мгновенно. Но, когда она посоветовала ей лучше замазывать ее «портящие лицо» шрамы, она вскочила как ошпаренная на трясущихся ногах и унеслась прочь. Слыша за спиной растерянное: «а что я такого сказала». Слезы застилали глаза, губы дрожали, Инид опускала низко лицо и надеялась, что никто не обратит на нее внимания. Поднявшись в комнату, она остановилась на мгновение, только чтобы издать громкий всхлип и закрыть лицо ладонями. Она прыгнула на кровать и свернулась подрагивающим калачиком. Рыдания из ее груди выходили громкими и надрывными, слезы стекали по переносице, ладони пытались стирать нескончаемый поток, тем самым размазывая все по лицу. Постель казалась неприятной и жесткой, а теперь еще и влажной. Сердце сжимается от обиды, она чувствует, будто кто-то нещадно издевается над ней, при этом злорадствуя. — Что случилось? — внезапно к ее рыданиям добавляется чужой ровный тембр; она затихает и замирает ежесекундно на кровати. — Ничего, — произносит Инид сдавленно и влажным голосом. Синклер повернута к той спиной, она прикусывает сильно губу, и как бы сильно не желала этого собственным сердцем, ничего Уэнздей не скажет. Она не хочет в очередной раз напрашиваться, не хочет быть обузой. Справится. Инид вперила свой грустный взгляд в плюшевую панду, сделала пару успокаивающих вдохов, но собственное положение и тягостные мысли заставили ее вновь заполнить глаза влагой, а плечи начать трясти с новой силой. Только теперь ей нельзя было плакать вслух. Она расплывчато ловит ушами, как девушка отходит к своей половине комнаты, шепчет что-то совсем неразборчивое и тихое, а затем звучат хаотичные постукивания по деревянной поверхности. Уэнздей вздыхает и подходит к чужой кровати решительно передвигая ногами. — Я вижу, ты расстроена. — Спасибо, Шерлок, — бурчит недовольно в подушку, подавляя всхлип. — Мне не нужно использовать особые методы наблюдения и анализа, чтобы понять очевидное, — Уэнздей складывает руки на груди и поджимает губы, — мама? После заданного вопроса следует жалостливый всхлип. — Оставь меня в покое, Уэнздей! — плачет и натягивает на себя одеяло до подбородка, прямо на уличную одежду, хотя она всегда придерживалась мысли, что в постель можно залезать только в пижаме; сейчас она просто хочет исчезнуть. Ей нужно заснуть, забыть этот чертов день, как будто и не было его никогда. Она прикрывает уставшие глаза, шмыгнув еще один раз носом. Но цепенеет, когда чувствует как постель с краю проседает под чужим весом. Секунду спустя, Инид распахивает глаза от ощущения забранных волос за ухо. — Что ты делаешь? — она отодвигается осторожно, где-то под яремной ямкой все противно сжалось. — Хочу, чтобы ты со мной поговорила, тебе это помогает, — она неловко возвращает замершую в воздухе руку к себе на колени, ни одна мышца на ее лице не дрогнула. — Не надо заставлять себя делать то, что тебе неприятно, — у Инид реакция странная; близость — это все, чего она хочет от девушки постоянно; но теперь она до жути боится и пытается сберечь себя от очередного толчка в спину. — Я испытываю дискомфорта не больше, чем когда вынуждена сосуществовать с твоими друзьями в одном пространстве. — Лучше бы ничего не говорила, Аддамс! — губы дрожат от досады. — Я не понимаю почему ты расстроена и не пойму, если ты не расскажешь в чем дело, — карие глаза смотрели внимательно, Уэнздей чуть хмурила брови, руки перед собой складывая в замок. — Отстань Уэнздей, не хочу я с тобой разговаривать, раз я такая «дискомфортная» можешь вообще ко мне больше не приближаться, — подрывается, рот кривится в новом приступе плача, она откидывает остервенело одеяло в сторону, не заботясь о том, куда то приземлится. — Куда ты? Девушка не отвечает на слегка потерянный вопрос и громко хлопает дверью. Уэнздей застывает на месте как вкопанная; немного озадаченная, она тянется пальцами одной руки к рукаву другой, сжимает легонько. Если бы Вещь мог, он бы покачал головой, но лишь отстукивает пальцами неодобрение и скрывается из виду.

***

— Надеюсь двух стуков достаточно для того, чтобы ты прекратила делать что-то криминальное или чем там обычно занимаются потенциальные убийцы, — в комнату влетает, занося с собой ветер, темноволосая бестия. Она выглядела как никогда уверенно; в том, как она двигалась, можно было почувствовать стальной стержень и щепотку раздражения. — Ты хочешь стать новой жертвой? — Аддамс отвечает монотонно, вспорхнув, как летучая мышь со своего стула, окидывает Йоко незаинтересованным взглядом. — Если ты не помиришься с Инид, жертвой станешь ты, Аддамс! — Танака шипит переходя на рык, совсем в стиле своей светловолосой подружки-оборотня. — Я не хочу ее видеть в таком состоянии больше ни минуты! Если бы не темные стекла круглых очков, Уэнздей уверена, молнии из глаз вампирши прожгли бы деревянный пол до черных обугленных полос. Аддамс складывает руки на груди, делая осторожный шаг вперед, форменная юбка слегка колышется следом. — Я не представляю как это сделать без знания причины конфликта, — она напряженно хмурит лоб; чувство неприязни приходится подавить, потому что Танака, как никто другой должна знать, что происходит в голове ее…подруги. Йоко делает показательный глубокий вдох и прикрывает на секунду глаза. — Слушай, — ее черные волосы покачиваются от потока воздуха, когда она встряхивает руками, начиная жестикулировать; подобрать нужные слова не просто, Инид доверила той, в момент особого откровения, много деталей, которые будет непростительно выдать в порыве эмоций, — ей тяжело, ей сейчас очень и очень тяжело и так уж сложилось, — она сжимает кулаки, пытаясь сдержать свое возмущение, — что ты ей стала слишком дорога, понятия не имею почему кстати. Инид нужна поддержка. Уэнздей приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но грубо прерывается. — Я еще не закончила, — хмурится, — так вот, она до безумия тактильна, просто почеши за ушком и она принесет тебе тапочки. Боже мой, она бы меня убила, — Йоко накрывает лоб ладонью и бормочет скорее себе, чем девушке напротив, но продолжает свой спонтанный и нервный монолог, она действительно сильно переживает, — и ты Аддамс, не то что ей нужно, но к моему огромному сожалению, она в тебя вцепилась мертвой хваткой, пытается сохранять твои границы, не подходить к тебе лишний раз, но делает тем самым хуже себе, она винит себя, понимаешь? Уэнздей не находит, что ответить. На нее вылили это так внезапно, что горло вдруг пересыхает, порождая желание выпить воды; она не может отыскать ответы для самой себя, как же она может быть способна объяснить что-то другим? Ее сложенные на груди руки высвобождаются и ползут вниз вдоль туловища, она хлопает ртом как рыбка, смотрит нечитаемым взглядом на вампиршу, которая находится в ожидании прямо сейчас, но сказать Уэнздей совершенно нечего. Поэтому, Йоко берет ситуацию в свои руки. — Сейчас Аддамс, ты поднимаешься в мою комнату и разговариваешь с Инид. Вы должны решить этот вопрос раз и навсегда, я не потерплю, чтобы Инид ждала как умалишенная момента, когда же ты ее приласкаешь, а я пойду в бар с Дивиной промывать вам кости и все счастливы, — улыбка саркастичная и донельзя фальшивая появляется на лице Йоко, она разворачивается на подошвах и резво идет к двери, но не оборачиваясь, произносит последнюю фразу, прежде чем выходит. — И пошевеливайся, она и так залила мне всю подушку слезами.

***

Дверь звонко скрипнула. Кто-нибудь позаботится в этом здании о ржавых петлях? За порогом комнаты ботинки упирались в коврик с надписью «не добро пожаловать». Она скользит от него взглядом по полу до испуганных, сейчас совсем серых, глаз; стихия заволокла пеленой обычно ясные голубые радужки. Что-то жгучее съежилось внизу живота. — Инид. Оборотень отлепляется от Уэнздей и отворачивает голову, вытирая красный нос ладонью. — Долбанная Йоко. Уэнздей вплывает в комнату, закрывая за собой дверь. Она оглядывается неспешно, отмечая цвет постельного белья и на миг, в ее голове появляется мысль о том, как же это банально иметь вампиру черно-красные простыни, пока она не ловит себя осознавая, что у нее у самой они угольно-черные. Инид сидела возле кровати, уткнувшись подбородком в красную подушку; ее макияж размазался, глаза слегка опухли, она выглядела безжизненно. — В чем проблема? — передвигает медленно ногами, будто крадется помочь раненному зверю; боится спугнуть, сделав все только хуже. — Да нет, ни в чем, я не против, когда общение со мной, называют неприятным, — блондинка язвит, шевеля головой; между бровей пролегли морщинки, а голос тусклый оседает удрученно на плечах провидицы. — Я не говорила этого, — бросает, лишь бы не молчать. — А что ты говорила, Уэнздей? — наконец та поворачивает голову в ее сторону, пальцы на подушке сжимаются легонько, потому что нервы совсем на пределе в присутствии темноволосой, сердце пускают в мясорубку. — Говоришь постоянно завуалированно странными фразами, а потом я остаюсь в дурах. — Я не слышу в твоих словах той прямоты, которой ты хочешь от меня добиться, — она делает еще пару шагов замявшись у края кровати, ее длинные пальцы касались ткани собственной юбки, а кофейные глаза буравили светлую макушку. — Это неловко. — Что неловко? — голос Аддамс, на удивление, очень мягок, кажется, этот тон она позволяет слышать только Инид. — Разговаривать об этом, — слова тонут в подушке, когда она утыкается в нее лицом, было видно, как она избегает взгляда, хоть и на вид была на малость сердита. — Мы не придем к решению, если не будем говорить, — прощупав почву, присаживается наконец рядом и расстояние небольшое оставляет между ними. Разговор этот дается тяжело и вполне очевидно, не только для темноволосой девушки. Часы в комнате тикают, нагнетая, эти пару минут растягиваются как жвачка, но в горле будто злые колючки, сказать не дают ни единого слова. Девушки сидят в тишине, никак не решаясь продолжить, потому что страшно. Когда они молчат, у них еще есть время, прежде чем они придут к какому-то решению. И страх того, что оно им не понравится, держит в цепких лапах. Внутри Инид тикает самодельная бомба и она взрывается до того, как кто-либо, смог ее обезвредить. — Мне не хватает тебя физически! — фраза выталкивается как на духу, ее ноги выпрямляются, а руки посильнее обхватывают подушку. — Меня сводит с ума то, что я не могу тебя обнять, подержать за руку… — Уэнздей фиксирует свои глаза напряженные на чужом профиле, пока пальцы теребят края полосатого пиджака. — Я понимаю, что тебе это не нравится, — совсем нежданно Синклер издает всхлип, — и ты не обязана ничего делать, но понимание этого никак не освобождает меня от собственный чувств, — ее щеки заливаются румянцем не то от чувств откровенных, не то от духоты внезапной; и пальцы дрожат с губами вполне ощутимо, когда она подбирает мокрые капли. — Если бы ты сразу сказала, мы бы могли что-нибудь придумать. — Например что? Перепрограммировать тебя? — усмехается горько. — Ты та кто ты есть, я та кто я есть, это нормально, наверное, мы просто не друг для друга, — ее лицо морщится от отчаяния, от обреченности; было бы чудесно, если бы неприятные на вкус эмоции до последней капли выходили вместе со слезами, но увы, даже в мире «изгоев» это невозможно. — До Невермора чужие эмоции для меня не представляли значения, — Уэнздей отворачивается в сторону от волчицы и смотрит прямо, слова из нее вытекают слишком медленно и выдают настоящее волнение, — мне нравилось слышать крики и осознавать, что причина их страданий я, — Инид поднимает на нее до ужаса невинный и открытый взгляд, губы вытягиваются в тонкую полоску, подрагивают и она пытается словить абсолютно каждую букву, выливающуюся из чужих пухлых губ, — но сейчас мне…- впервые, на ее лице проявляются отличные от стандартных эмоций, прорези глубокого сожаления, — досадно. Шок резко пронзает тело насквозь; ей кажется, что она ослышалась. Инид выглядит как побитый щенок, глаза заполняются влагой, пуще краснеет нос. — Инид, мне не нравится причинять тебе боль. Я никогда ни к кому не чувствовала подобного, — тон спускается до шепота, ее рука приземляется на пол и пальцы ловят чужую ладонь, мягко и застенчиво переплетаясь. Оборотень, до того смотревшая на пальцы, растерянно поднимает взгляд. — Тебе… Тебе не гадко? — произносит сдавленно и плача, глотая слезы, опасаясь, что это все не взаправду. Уэнздей придвигается ближе; теперь можно ощутить жар ее тела, она наклоняет голову, берет обеими руками ладонь Инид, обхватывает бережно и прижимает к своей груди где-то посередине. Кареглазая смотрит в упор, бегая от одного глаза к другому. — Кладя руку на сердце, я никогда не испытывала ничего лучше, касаясь тебя, — шепчет это так искренне, что бьет под дых. Синклер ощущает, как пиджак под рукой теплеет от собственной температуры и то, как в груди все замирает. — Уэнздей, — они почти соприкасаются носами, дыхания смущенно переплетаются и огонек внутри превращается в пламя, опаляя щеки. — Да? — тихо и неразборчиво; на Уэнздей это совершенно не похоже, она веки прикрывает, поддаваясь своей горячности; дыхание сбивчивое, а на лице расцветает румянец. — Если ты... Если то, что ты говоришь правда. Ты не единственная, кто «никогда ни к кому не чувствовал подобного». — горло сжимает, сердце стучит в ушах. Или сейчас или никогда больше. — Я так давно хочу тебя поцеловать, — отчаянно шепчет, глаза тоже прикрывает, хмурясь; чувства затапливают, теплыми реками переливаясь через края. Темноволосая подается вперед, пришлось сократить расстояние всего в пару сантиметров; она чмокает мягко Инид в уголок губ, после чего, волчица возвращает горячий поцелуй, но уже в сами губы, подушечками пальцев оглаживая совсем теплую щеку. Они целуются так трепетно, задыхаясь от этих распаляющих действий. Инид отрывается, выдыхает горячо и говорит почти в губы. Будто сон наяву увидела. Неужели все так просто? — Хочешь посмотреть со мной психо и полежать в обнимку? — Тебе не нравится психо, — так же отвечает с придыханием в чужой рот, с трудом разлепляя туманные глаза. — Тебе нравится, — улыбается со всей заботой и мягко убирает мешающиеся черные пряди с лица. — Если твоя подружка вампирша начнет третировать меня, у моего дяди есть большая коллекция осиновых кольев разной длины и диаметра, — неожиданно выпаливает и повторно прикрывает глаза. Инид вдруг хихикает, утыкаясь головой в локоть, что уместила на краю кровати. — Ты уверена, что ее убьет это, двадцать первый век на дворе, как никак, — голубоглазая от руки отрывается, улыбается шире и игриво глазками стреляет; а Уэнздей обещает себе больше никогда ту не разочаровывать. — Ощущение разрывающейся плоти поумерит ее пыл в любом случае, — и говорит это, ни на грамм не задумываясь над фразой, только смотрит глазами своими влюбленными и чувствует, как губы у расплываются в ласковой улыбке. — Я ничего ей не скажу, — опять приближается, трется носом невесомо, а у Уэнздей щеки краснеют сильнее, как и кончики ушей. — Не верю ни единому слову, — по новой целует, прижимаясь так нежно и чувственно, а подушечкой большого пальца касается, мажа легонько под уголком губ, выбивая смущенный вдох. — Вау, — отрывается с причмокиванием, алеет, поднимая томный взгляд на темноволосую; она сейчас умрет от передозировки чувств. — Согласна, — удивляется даже, округляя глаза и выдыхает, сама не понимая, как только в такое ввязалась.