Забавы ради

Квартирка у Достоевского была пребеднейшая: низкие потолки, скрипящие половицы, тесные комнаты, облезшие обои и полуразвалившаяся мебель. Вдобавок ко всему этому она находилась в одном из самых отдаленных районов Йокогамы, так что добираться сюда и отсюда было крайне проблематично. Впрочем, Дазая не особо волновали все эти мелочи, он больше обращал внимание на огромные готические окна, тишину, роскошные люстры и всегда идеально чистую постель, на которой ему уже довелось извернуться в самых разных позах. Дазаю нравилось это место, и эти небольшие шалости, и это сухое бледное тело в соседней комнате, с которым они иногда могли очень хорошо развлечь друг друга. Именно поэтому сейчас, стоя у огромного окна в одной рубашке, щурясь от противного утреннего солнца и выслушивая по телефону сто и одну причину, по которой он должен явиться в офис именно сейчас, Дазай выглядел крайне скучающим. Фёдор подкрадывается сзади и аккуратно одной рукой приобнимает Дазая за талию, горячим дыханием опаляет шею, на которой красуется шрам от веревки и следы кожаного ошейника, которым Осаму едва не был задушен далеко не только этой ночью. Достоевскому тоже скучно, поэтому он решает обратиться к одному из своих любимых развлечений. Фёдор аккуратно касается области чужих ребёр, зная, как Осаму трепещет от подобного, и это можно прочитать на его сонном лице прямо сейчас. Однако Достоевский хочет зайти дальше. Свободной рукой он аккуратно обхватывает член Дазая и начинает мастурбировать ему, попутно усиливая чувства блуждая своими руками по его телу. Дазай не может ни поддаться этому, ни избежать, и это бесит, чертовски бесит и чертовски заводит. — Да, Ацуши-кун, постараюсь прибыть как можно скорее, — смотря на то, как Дазай старается ровно дышать и не издавать лишних звуков, чтоб не выдать своего возбуждения при разговоре с коллегой, Достоевский чувствовал злую радость. Фёдор сухими губами припадает к тонкой шее Осаму, чтобы заставить его стараться ещё. «Восхитительная выдержка» — хихикает про себя, ускоряя темп. Достоевский прекрасно помнит, как Дазай изводил его, делая минет под столом, пока он передавал план одному из членов «Крыс мёртвого дома», и сейчас пришло время отыграться. Хотя оба знают, что данная ситуация — лишь предлог, Фёдор бы и без неё сделал всё то, что делает сейчас, просто потому что ему нравится доводить Осаму либо до вспышек негодования, либо до оргазма. Ацуши что-то сумбурно объясняет, а Дазай стоит открыв рот не в силах ни вздохнуть, ни сказать что-либо, его глаза прикрыты, а ладони вспотели — Фёдору чрезвычайно весело. Пробормотав наконец короткое «хорошо, понял», Осаму бросает трубку, а с его губ срывается протяжный стон. — Сукин сын, — пальцами левой руки Дазай зарывается в волосы Фёдора, притягивая его за них ближе. Достоевский лишь хитро улыбается ему куда-то в шею, водит одной рукой по его шрамированному телу, другой — по его пенису, но уже медленнее, и ждёт, что же будет дальше. Сзади Осаму чувствует вставший член Достоевского, тоже порядком возбужденного этой игрой, и в его глазах начинают плясать черти. Поворачивается через левое плечо, и хочет схватить Фёдора за горло, а после грубо вовлечь в поцелуй, но тот останавливает его руку, несмотря на всю резкость движения. «Как и ожидалось» — Достоевский, желающий продолжения, сам жадно сминает чужие губы своими, выходит горько, потому что за минут пять до этого он выкурил то, что Дазай называет несусветной дрянью, но сейчас это совсем неважно. Через мгновение бёдра уже Фёдора упираются в обшарпанный стол, и дело принимает весьма интересный оборот. Достоевский не высказывает особых возражений, когда Дазай усаживает его на деревянную плоскость и раздвигает его худые ноги, лишь с интересом смотрит исподлобья. Осаму аккуратно толкает Фёдора в грудь, чтоб его локти уперлись в поверхность стола и было проще осуществлять задуманное. Дазай вставляет два пальца дразня и пытая в ответ, а после входит, заставляя Достоевского выгнуться в спине. Острые коленки Достоевского упираются Дазаю под ребра, а кожа на костяшках рук, сжатых в кулаки, слепит своей неестественной белизной. Осаму двигается резко, выбивая из Фёдора отрывистые стоны и заставляя закинуть голову назад от удовольствия. На лице Достоевского играет ядовитая усмешка, означающая, что ему безумно нравится то наказание, которое он получает за свою шалость. Когда Фёдор оказывается почти на пике, Дазай замедляется, не позволяя достичь желанного оргазма. — И кто тут ещё сукин сын? , — пытливый взгляд Дазая встречается с насмешливым взглядом Фёдора и, это распыляет обоих ещё больше. Рубашка прилипла к телу что у одного, что у второго, воздух спрел, душно, и каждому на самом деле хочется долгожданной кульминации. Дазай делает ещё несколько уверенных толчков, после которых Достоевский снова закидывает голову назад. Осаму чувствует, как колени Фёдора подрагивают, а их хватка слабеет. Через несколько мгновений Достоевский кончает себе на живот, расплываясь в насмешливой полуулыбке. Дазай же кончает внутрь Фёдора с характерным для него громким стоном, заставляя этим Достоевского улыбнуться шире. Фёдор, переведя дух, усаживается на краю стола, ни на минуту не отрывая взгляд от Дазая, такого потрёпанного, уставшего, но чертовски довольного. Осаму сбрасывает с себя ужасно противную потную рубашку и направляется в уже, наверно, их спальню. — Ты же собирался уходить, — Фёдор провожает Дазая самодовольным взглядом не спеша идти за ним, но понимая что сегодня он вряд ли куда-либо от него уйдёт. — Курить хочется, — вздыхает Дазай и плюхается на кровать со смятой простыню, тянется за сигаретой, но не обнаруживает зажигалки рядом. Достоевский лениво входит в уже полностью освещенную солнцем комнату, и победно достает зажигалку Осаму из кармана своей рубашки. Последовав примеру Дазая сбрасывает себя противно липкую ткань, и усаживается на его бёдра. Берёт дорогую сигарету Осаму вместо своего «противного дешёвого курева» чисто из вредности и вставляет такую же в губы Дазая. Наклоняется ближе, щёлкает зажигалкой, и улыбается. В дыме глаза Достоевского мутно-красные, почти пугающие, но Дазай смотрит в них смело и обещает себе и Фёдору когда-нибудь лично их выдавить. Однако, не сегодня, он уже слишком устал и для этого, и для того чтобы куда-либо идти сегодня.