Это (не) было игрой

— Вы слишком дотошны, доктор. — Иначе из тебя и слова не вытянешь. Кинботт сидит напротив, на самом краешке кожаного кресла — нового, мягкого, предназначенного для комфортабельно-кропотливой промывки мозгов безликих, беспомощных жертв. Уэнсдей присматривается. Ведёт по подлокотнику кончиками пальцев. Дышит глубоко и размеренно: улавливает в воздухе запах цветов и чего-то искусственно-приторного. — Ароматические свечи? — Лепестки. Уэнсдей пренебрежительно хмыкает. Поднимает глаза к потолку — высокому, залитому лучами редкого солнца. И через мгновение снова смотрит в упор. Кинботт склоняет голову. Белокурая и полупрозрачная. — Мы играем в гляделки, доктор? Кинботт ожидаемо улыбается. И всё вокруг будто меркнет перед этими дрогнувшими губами. *** — О чём ты думаешь? Уэнсдей прячет зрачки, опуская ресницы. Постукивает ногтями по стеклянной поверхности круглого столика. — Конкретно сейчас я думаю об иерархии. Насколько размыты её границы в нашем мире. И насколько они определённы у животных. Вы — психолог. И в Ваших силах отправить меня в лечебницу. Я — пациент. Но в любой момент и я могу довести Вас до истерики. Зайдём с другой стороны. Вы — лань. Я — волк. Волк загонит лань в угол. И лань не сможет ничего сделать. Разве что попытается взбрыкнуть. — У нас ролевые игры? Кинботт сжимает в пальцах карандаш. И лицо её — восковая маска. Уэнсдей это нравится. *** — Вероятно, Вы хотите спросить о Уимс. Уэнсдей складывает руки в замок. Выжидает. Глаза большие-большие, и всё внутри кипит в колючем предвкушении. Языком проходится по верхней губе. Кинботт выдыхает. Мозг цепляется за холодные бессмысленные рассуждения. — Какие у тебя с ней отношения? — Исключительно деловые. Уэнсдей позволяет себе усмехнуться. Лань повисла на крюке, добровольно на него нанизавшись. — Вы покраснели, доктор. Уэнсдей подаётся вперёд, вставая с кресла. Замирает совсем близко. Дышит Кинботт в височную кость, поддевая мизинцем кулон-полумесяц. — Не делайте вид, что ничего не происходит. И я не буду делать вид, что страстно желаю Вас… где-нибудь закопать. *** — Ты скоро залезешь мне под кожу, Уэнсдей. — Приятно слышать. Расстояние между их креслами стало значительнее (жалкая попытка испуганной лани увернуться от волчьих зубов), и Кинботт лелеет зыбкую надежду на то, что Уэнсдей всё-таки крутит-вертит ею без какой-либо чётко очерченной цели. — Вы меня недооцениваете. Зря. Уэнсдей говорит рывками, чем-то неопределённым, двусмысленным. И оттого беседы с каждым разом опутывают Кинботт всё сильнее, затягиваются узлом на шее и связывают воедино чувства — необъяснимо-случайные, глубинно-неправильные и обязательно безнадёжные. — Вам известно о монстрах, доктор? — Да, Уэнсдей. — Тогда расскажите, где они обитают. — Как раз там, куда Уимс водила тебя на прошлой неделе. Уэнсдей откидывается на спинку кресла. Делает медленный вдох. — Галпин. И это Ваши предположения? — Профессиональные наблюдения за трудным пациентом. Уэнсдей улыбается — понимающе, сдержанно. И эта улыбка дурманит Кинботт голову, простреливает, кружит. — Насколько трудна я? Уэнсдей серьёзно смотрит. Кинботт опускает ресницы. Тянется за блокнотом. И мучительное смятение: сердце колотится, напоказ пробиваясь алым. — Настолько, что мне практически больно. *** — Вас едва не выпотрошили. И после этого Вы все ещё задумываетесь о гуманности? Уэнсдей стоит чуть поодаль, прислонившись к белой-белой стене, скрестив на груди руки. — Я лишь прошу не ходить туда, Уэнсдей. Он опасен даже в наморднике. Гипсовая повязка давит на грудную клетку. Но Кинботт по-прежнему пахнет цветами. Уэнсдей устало моргает. И в этой усталости — нечто тягостно-уязвимое. — А я лишь хочу переломать ему кости. — Это уже ничего не изменит. Уэнсдей качает головой, презрительно фыркая. И садится на самый край больничной, низковатой кровати. Глядит полузадумчиво, полупечально куда-то на прохладные простыни. Водит мизинцем витиевато-узорчато по одеялу. — О чём всё же ты думаешь, Уэнсдей? — О том, что здоровому волку бывает хуже, чем искалеченной лани. Кинботт задерживает дыхание. И алый смешивается с молочно-бледным. — Вы снова краснеете. Уэнсдей хмурится. И, резко склонившись, полосует губами чужую скулу. Проходится поцелуем от лба до переносицы. Касается дрогнувших рук. — Выздоравливайте, доктор. *** — Думаю, нам стоит прекратить сеансы. — Ты решила ослабить хватку? — Сами скажите. Уэнсдей насмешливо кривит губы: в который раз они говорят об этом. И в который раз обе не знают, с чего начать и чем закончить. А ещё, вероятно, должно быть что-то между. Солнце навязчиво лезет в окна. Лучи слепят. Кинботт очаровательно жмурится. Прикрывает ладонью глаза. Уэнсдей предполагает: это самое прелестное зрелище, что ей когда-либо довелось наблюдать. *** — Здравствуй, Уэнсдей. Они встречаются совершенно случайно, на центральной площади, в самый разгар апреля. Ветер путается в волосах. Уэнсдей поправляет чёлку. Кинботт приветливо смотрит куда-то ей в макушку. — Валери, Вы вся светитесь. Неужели от радости? — Я действительно рада видеть тебя. Уэнсдей округляет глаза, делано изумляясь. Фыркает по привычке. — В таком случае идёмте: недалеко отсюда делают сносный кофе. Я угощаю.