Одобрение

— Щуплый. — Эй, будь повежливее, ты- — Слабоват. — Скирк! Панталоне устало вздыхает. Всё-таки, знакомство с человеческой родней Чайлда было гораздо. Приятнее. По крайней мере, матушка Чайлда его хотя бы накормила, прежде чем щипать за тощие бока да вздыхать огорченно, а тут — совсем не стесняясь, вот так, средь бела дня такие слова возмутительные! Никакого такта у местных мечниц и гидро Вестников нет. И ничего он не щуплый. И он очень даже сильный, просто не мышцами одними богат, в отличие от некоторых рыжих. У Панталоне, вообще-то, сила в другом. Черепа тварям ломать всякий может, а вот попробуйте денег заработать — о, да откуда этим бездновским знать, как чудесно блестит мора в руке! Панталоне правда, вот честное слово, пытается речи эти несправедливые игнорировать — если Чайлд, маленький влюбленный звереныш, в жизни бы на него руку не поднял, то в этих двух Панталоне так уверен не был. Ни в Скирк (страшная женщина!), ни в Вестнике Бездны (он не был таким страшным, как Скирк, но от его голоса у Панталоне начинала болеть голова). — Разочарование. — Абсолютное. — Да хватит вам! — о, а Чайлд, кажется, даже больше самого Панталоне возмущен — что ж, за ним наблюдать хотя бы приятно. — Он мой. Возлюбленный. Вообще-то. Панталоне хмыкает мысленно. Как хорошо, что есть кому его честь защищать — как хорошо, что защищают ее с так чудесно покрасневшими щеками, с такими восхитительными словами. «Мой» «Возлюбленный» О, кажется, губы Панталоне вот-вот расползутся в отвратительной улыбке — и пусть. — Мы не ждали человека. Ах, конечно, кто не был наслышан о вкусах Чайлда, которого на всяких сомнительных монстров то и дело тянуло — понятно, кого эти двое ждали. Такую же тварь, как и они сами. Такую же тварь, как и Чайлд. Панталоне, может, и человек. Это не значит, что в нем осталось хоть что-то человеческое, кроме слабого тела. Скирк смотрит на него как-то слишком внимательно — ах, пытается найти хоть что-то достойное? Панталоне внезапно вспоминает матушку Чайлда. О, эта женщина смотрела на него точно так же. — Я тоже человек, — припечатывает внезапно Чайлд, — если что. Молчавший до этого Вестник тихо фыркает. — ...ладно. «Проехали» — Панталоне почти слышит это в голосе Чайлда. Усмехается криво; ну точно вот-вот предложит мирно почаевничать и- — Чаю? ...что ж, Скирк и правда женщина страшная. Панталоне интересно: это Скирк Чайлда к чаю, гм, пристрастила или, наоборот, Чайлд всякой дряни в бездну этой женщине натаскал, раз она сейчас им. Чай. Предлагает. В бездне. Чай. Стоило ли так рисковать? *** Его мнения никто, оказывается, спрашивать не собирался. Даже Чайлд. Возмутительно. Эти двое — Скирк и Вестник — встретили их прямо в... Ладно, Панталоне не знал, где именно они оказались. Было ли правильным назвать это место границей между Бездной и Тейватом? Были ли здесь вообще границы, когда черная пасть Бездны жадно смотрела со всех сторон? Куда ни брось взгляд — Бездна, Бездна, снова Бездна и. Бездна. Словно и не было никакой черты, разделявшей Бездну и Тейват, словно Чайлд просто одним шагом толкнул их в эту пасть, словно они сразу оказались там, где их ждали, словно вообще было известно, где их ждать. Удобно, на самом деле. И жутко. Панталоне, впрочем, к жутким вещам в своей жизни привык. Главное — не думать о них слишком много. Не думать о странной родне Чайлда. Не думать о том, как работает пространство в Бездне. Не думать о том, что Скирк живёт в ого-это-что-обычный-дом. На чем он там остановился? Ах да. Эти двое — Скирк и Вестник — встретили их в Чем-Бы-Это-Место-Не-Являлось, и Панталоне думал, что этой короткой встречей все и закончится. В конце концов, он им не понравился — не станут же они и дальше продолжать этот неловкий обмен, гм, любезностями, правда? О, Панталоне, наивный глупый Панталоне, стоило помнить, что ни Чайлд, ни его родственнички (что в Тейвате, что в Бездне) его планами никогда не интересовались. Скирк просто предложила чаю — Чайлд засиял весь тут же, подхватил Панталоне на руки нагло-бессовестно и. Шагнул за ней следом сквозь эту мерзкую страшную пасть, сквозь всю черноту — прямо в ее ого-это-что-обычный-дом. Панталоне почти затошнило. Наверное, ему не стоит спрашивать, это ли имел в виду Чайлд, когда скромно упомянул, что Скирк научила его ходить по Бездне. Ему, наверное, вообще не стоит думать о том, как это все. Абсурдно. Не то чтобы Панталоне мог позволить хоть чему-то ускользнуть из своих рук — но, о, можно ли взять всю Бездну и всех ее тварей под контроль? — Чай делаешь сам, — Скирк демонстративно присела на стул, покосившись на побледневшего Панталоне. Вздохнула. — Посади своего несчастного. Помрет еще. Мне тут человеческие трупы не нужны. Какое чудесное уточнение — Панталоне кривит губы, когда заботливые руки усаживают его на стул. О, Царица. У него уже болела голова — Панталоне знал, что в Бездне его ничего хорошего не ждет, но чтобы настолько! От абсурда хотелось нервно смеяться. Чайлд притащил его знакомиться со своей, гм, бездновской родней. Которой он не понравился. Которая зачем-то предложила им чай вместо того, чтобы выгнать. Хуже только мысль, что Панталоне, прекрасно зная об особенностях этой родни, сам на это все согласился. Ну не дурак ли? — Мне тоже, — Вестник почти скромно замер между ним и Скирк. То ли собирался защищать возлюбленного своего давнего подопечного от этой женщины, то ли тоже просто встал подальше от нее. Бедняга. Лучшего всего, наверное, было Чайлду — возится с чаем своим и пирог вишнёвый достает из сумки. Довольный какой. Нравится здесь, что ли. Вот же чудо рыжее. — И как вы, — Вестник кашляет — тоже почти скромно и неловко, — познакомились? Вести почти человеческие разговоры на почти человеческие темы в почти человеческой компании. У Панталоне, кажется, дёргается глаз. Как они познакомились — о, да сколько у них было этих первых знакомств! Сколько времени понадобилось, чтобы они действительно познакомились, — представить страшно. — Когда только вступил в Фатуи, — говорит Чайлд легко и беспечно, — увидел его. Случайно. Панталоне хмыкает — он бы не стал так уверенно называть это знакомством. Чайлд увидел Панталоне. Панталоне увидел Чайлда. И они разошлись — и между ними был только совсем не уважительный кивок-поклон Чайлда. Панталоне почти не интересовался мальчишкой Пульчинеллы. Мальчишка Пульчинеллы вообще не интересовался Девятым Предвестником. — «Увидел», — Скирк фыркает громко, руки на груди складывает — а в глазах лукавое любопытство тускло горит. Панталоне отстранённо думает, что в глазах Чайлда та же блеклая пустота, — а познакомились то как? Чайлд ставит чашки на стол — Панталоне запоздало удивляется тому, что и посуда, и чай выглядят вполне себе. Обычно. Даже обидно немного. — Когда характер показывать начал, — хмыкает Панталоне. Почти с нежностью наблюдает, как Чайлд в его чашку сахара побольше кладет — да неужели и сахар здесь совсем обычный? — Я многое слышал о нем. Вот и подошёл. Поболтать. О, он помнит кровожадного мальчишку — хмурый и зубастый, насмешливо-злой. Ну правда звереныш, как мимо такого пройти и не задеть специально? Не подразнить, не попробовать поиграться — ну правда ведь невозможно! Вот Панталоне и задел, и подразнился, и попробовал поиграться. Чайлд его за эти игры, как и полагается щенку, взял и. Укусил. Совсем не изящно — бросился и укусил, не стесняясь даже Пульчинеллу (который мальчишку оттаскивать не собирался вовсе, противный старик — нравилось ему за этим наблюдать!) Чайлда бы казнили тут же. Если бы Панталоне, конечно, хоть кому-нибудь об этом, хм, инциденте сказал. Эй, он молчал только чтобы репутацию свою не разрушить — Девятый Предвестник, а шавке какой-то позволил на себя напасть! Чайлд, правда, благодарен ему отчего-то не был — избегал его и лишь смотрел страшно и недовольно. Да уж, все их встречи во время уже-не-детства-почти-юности Чайлда были очень. Сомнительными. Но интересными. Пусть и болезненными — во всех смыслах. — А подробнее? — Скирк вскидывает брови. Ах, подробнее. Какое для них развлечение будет — услышать, как их подопечный в нежном возрасте покусал Предвестника. О, Царица, дай терпения, если услышишь его мольбы из пасти Бездны. — На самом деле, — тут же встревает Чайлд, занятый пирогом, — мы познакомились после того, как я стал Предвестником. До этого Чайлд отказывался даже смотреть на него. До этого Панталоне никак не мог до Чайлда добраться — Пульчинелла с чего-то решил, что мальчишке хватит и одного наставника. В лице самого Пульчинеллы, конечно же. И, возможно, в лице Капитано, которому Пульчинелла — вредный хитрый старик — то и дело подсовывал Чайлда. Это Панталоне одновременно и раздражало, и веселило. — Мы стали коллегами, — уточняет Чайлд, словно это не было очевидным, — поэтому нам нужно было. Познакомиться. Ах, Панталоне помнит это неловкое почти-знакомство. Рукопожатие, слишком сильное со стороны Чайлда. Нахмуренные рыжие брови. Почти насмешливый обмен именами, будто они не знали, как друг друга зовут — Чайлд пусть и был наглым и бессовестным, должен был знать, кто платит ему за его работу! — Он потом еще неделю плевался и руки мыл, — любезно добавляет Панталоне — не ради веселья бездновской родни, но ради стыдливо-возмущенного взгляда Чайлда. Правильно, пусть стыдится, ему полезно. — Я бы на его месте тоже плевалась, — Скирк кидает на него свой блеклый пронзительный взгляд. Панталоне чувствует, как сильно она хочет добавить, что руку ему пожимать даже не стала бы. Чайлд лишь глаза закатывает, когда кладет каждому по куску пирога. — Раз у вас были такие отношения, — внезапно заинтересованно тянет Вестник, — как вы дошли до. Этого. Да уж, в Бездне, оказывается, тоже свои любители драмы и напряжённых любовных линей имеются. Возмутительно, Панталоне уже представляет, как Вестники да Чтецы косточки перемывают и сплетни нелепые распускают. Панталоне улыбается. Хочет любовных драм? Да пожалуйста — Панталоне и сам не против пожаловаться о своих нелёгких попытках добиться Чайлда. — Я ухаживал за ним, — говорит грустно-грустно — о, ведь даже Скирк должна проникнуться, — а он меня не замечал, представляете? Столько лет ухаживаний! Я ему цветы дарю — он говорит, что праздник только через неделю. Я ему украшения — а он их сестре передаривает. Я ему оружия скупаю целыми коллекциями — а он бежит их со своим Капитано обсуждать. Я ему жалование повышаю — а он благодарит Царицу за щедрость. — Он всегда у нас был немного глупеньким, — понимающе кивает Вестник — надо же, расчувствовался как, того гляди, слезы утирать начнет. Бедняга. — Да откуда я должен был знать! — Чайлд вспыхивает возмущённо, руки в боки упирает — и Панталоне снова вспоминает его мать. Грозная женщина. Как они похожи всё-таки. — Одни оправдания, — Панталоне качает печально головой, пряча усмешку в чашке. Возможно, все не так уж и плохо. Если это сомнительное чаепитие будет таким весёлым, то он не против хоть каждые выходные здесь появляться. ...ладно, не больше раза в месяц. Вот. Точно. — Так дальше что? — раздраженное любопытство Скирк заставляет Панталоне улыбаться все шире. О, дальше? А дальше — результаты ангельского терпения Панталоне и его невероятной харизмы. А еще отчаянных стараний. Все во имя любви. Вспоминать страшно. — Как что, — ворчит Чайлд, наконец присаживаясь рядом с Панталоне, — влюбился я. И все. Ну каков скромник — что же он все свои любовные терзания и сомнения под одно лишь несчастное «влюбился» подвёл? Рассказал бы хоть, как страдал и мучился от страсти и все такое. Громко сказано, конечно. Чайлд страдал как-то тихо — сам на себя похож не был. Сомневался, злился, себе же не верил и свое сердце большое и горячее не слушал. Словно сама возможность, что он Панталоне полюбить мог, была нелепой и глупой. Обидно даже немного. Не то чтобы он собирался жаловаться — о, вспомнить только, какие взгляды бросал на него Чайлд, как разговаривал с ним в те редкие моменты, когда решался попытаться разобраться в себе. Влюбленный звереныш — зрелище одновременно и страшное, и завораживающее. Страшное — потому что внезапно любви в нем было так много, что Панталоне, к такому жару чувств совсем не привыкший, пугался поначалу. Завораживающее — потому что любовь эта очаровывала. Особенно очаровывала-пугала, когда Чайлд с кровожадной готовностью бросался выполнять все его поручения. Звереныш, ну правда ведь звереныш — кто еще таскал бы ему трупы в знак своей признательности? Панталоне улыбается. — Как скромно, — и улыбку все шире и тоньше тянет. Скирк смотрит на него все так же внимательно. Презрения в ее тусклых глазах поубавилось — неужели нашла то, что искала? Панталоне не хочет знать, что она вообще пыталась найти. — Как трогательно, — Вестник выдыхает резко, за раз проглатывая кусок пирога целиком. Панталоне невольно поджимает губы. Он немного надеется, что больше не попадет ни на один, гм, прием пищи с этими двумя. Никаких семейных воскресных ужинов, не-а, он нежный человек со слабым сердцем. Не хочет же он Чайлда вдовцом оставить в столь раннем возрасте. — Нашего мальчика не так уж просто завоевать, — то, как Скирк избегает называть Чайлда по имени, немного смешит. Для нее он все еще Аякс. Чайлд для самого себя уже давно _не_ Аякс, — и раз у тебя это получилось. Ладно. Почти благословение. Ого. Интересно, сильно бы Чайлд расстроился, если бы Скирк не одобрила его своим сухим «ладно». В конце концов, он так уверен, что Панталоне настолько хорош, что обязательно всем понравится, — наивный какой. Если и смеяться над таким, то только с щемящей нежностью. — Мне больше интересно, — Вестник от любопытства даже звучит уже не так мрачно — надо же, неужели жизнь в Бездне настолько скучная, что он за любую историю с жадностью цепляется? — как ты его полюбил. Панталоне дергает плечом. Как он полюбил этого несносного? Ему бы самому знать. Понять. Как он вообще умудрился в это влипнуть. Как вообще позволил своему сердцу так отчаянно пылать. Обжегся однажды о его рыжие волосы, заглянул в синюю пустоту — и все. И не смог устоять. Захлебнулся в желании овладеть-забрать-спрятать, с ума едва не сошел в попытках сокровище такое к рукам прибрать — сокровище ведь это упрямилось и так просто в руки даваться почему-то не хотело. Сокровище это особенным стало, самым важным и дорогим. Сокровище это таким горячим было, что Панталоне и сам рядом с ним горел-сгорал в отчаянии. О, он никогда не забудет тот день, то чудесное мгновение, когда Чайлд, его сокровище, его свет, его душа, сам в его объятия бросился. Как это все словами объяснить? — Не знаю, — отвечает просто и под столом руку Чайлда находит. Горячая и надёжная — только ей свои руки и доверить, — просто взял. И полюбил. Как его не любить? Как его не любить, такого яркого и теплого? Словно эти двое не понимают. Словно эти двое сами не полюбили Чайлда. По-своему полюбили — как одна тварь любит другую, как волчица любит прибившегося к ней глупого лисёнка. Сами ведь понимают, а такое спрашивают. — Хватит уже этих нежностей, — ворчливо прерывает их Скирк, со стуком ставит чашку и, упираясь локтем в стол, протягивает ему ладонь, — давай-ка, посмотрим, годишься ли ты в женихи нашему мальчику. Панталоне округляет глаза. Эй, он собирался насладиться чудесным пирогом Чайлда, а не бороться на руках с его страшной наставницей!