Понять нельзя простить

Гром молчит, и Юра даже жалеет, что дверь не захлопнулась перед его носом в первую же секунду. — Я э-это… в участке тебя искал… Гром смотрит нечитаемым взглядом. — Ты меня там больше не найдёшь. Попёрли. Не годен к службе после того, как ты меня изрешетил. «Лучше бы добил», — читается в его глазах. Юра дёргается, пялится на лакированные носки ботинок, будто там его ждёт готовая речь «Что сказать другу, в которого выстрелил… три? четыре? раза, чуть не угробив его и свидетеля?» Юра себя одёргивает: это Костин сын. Зато теперь хоть понятно, почему Костя был категорически против их знакомства и почему настолько не любил приглашать Юру к себе. Как в воду глядел. — Я э-это… п-поговорить хотел… — беспомощно тянет Юра, слово «извиниться» застревает в горле. Как за такое вообще можно и з в и н я т ь с я? И — Юра ненавидит себя за это — жаждать быть если не прощённым, то хотя бы понятым. Но Гром не поймёт. Даже если захочет. — Пожалуйста. — Костя отходит в сторону, придерживаясь за дверь. На лице — непроницаемая маска. Лучше бы спустил Юру с лестницы, назвал мудаком, пообещал пристрелить, если ещё раз увидит, или что-то в этом роде. Но Костя лишь хромает вглубь дома, придерживаясь за стенку, бросая безразличное: «Дверь только закрой. Ключи на полке». Юра дрожащими руками пытается попасть в замочную скважину. С третьего раза удаётся, и он на негнущихся ногах бредёт за Костей, который сгребает в угол дивана старый выцветший плед. — Отдыхал? — виновато бормочет Юра. — Навёрстываю за годы службы, — пожимает плечами Гром и как-то совсем тихо добавляет: — Теперь только так. Хоть бы диван разложил, с горечью думает Юра. А потом вглядывается в землянисто-жёлтое, словно восковое лицо Кости и до боли прикусывает губу. Дрожь в руках становится лишь сильнее. Последние слова, вертящиеся на языке, окончательно теряются. — Я… — Юра глубоко вдыхает воздух. — Я п-переживал. Мне тебя не хватало, Кость. — Так сильно, что даже в больнице не навестил. Юра не может понять, чего в голосе Грома больше: обиды, горечи или злости? Или в нём нет ничего? — Не хотел волновать… — А сейчас что изменилось? Юра, зачем-то схвативший с дивана плед, держится за него, как за последнюю надежду, стоя посреди комнаты как последний идиот и не зная, куда себя деть. А чего он ожидал? Тёплого приёма? Что Гром бросится ему на грудь и скажет, что это всё ничего? Конечно, Юр. Ты в меня стрелял. В сына моего целился. Потом ещё раз в меня стрелял. Несколько раз, Юр. Из-за тебя я теперь ещё и безработный инвалид. Сына на что содержать буду? Да, Юр, это ничего, даже и не думал обижаться, что ты после этого забился в свою конуру, боясь, что приедут либо с приглашением на похороны, либо на нары, либо и туда, и туда. Юра до боли впивается ногтями в ладони. Сердце гулко стучит, и комната, а вместе с ней напряжённая спина Грома, на мгновение плывёт. Юра никогда не замечал, насколько здесь душно. Он пытается оттянуть галстук, но в первое мгновение только сильнее затягивает его. По телу тут же проходится волна холода — оно прекрасно помнит цепкие и сильные руки. Гром бы его задушил. Гром его д у ш и л. — Кость… Д-да я э-это… Я… Кость… Гром… — лепечет Юра, как ребёнок. — Я знаю, что Гром. — Да нет… Т-там… Т-тогда… Юру трясёт. Ему кажется, что он выблюет прямо на пропахший дешёвым куревом плед кофе, залитый насильно с утра, чтобы найти силы подняться с кровати. Юре душно. Перед глазами всё окончательно плывёт. Пошатываясь, он обессиленно валится на диван, цепляется ногтями за его края, потом пытается ущипнуть себя, чтобы сознание хоть немного прояснилось — не помогает. Юра бессильно хватает ртом воздух — того критически не хватает. Прямо как тогда. Горло сковывает спазм, и он с усилием сглатывает. Во рту остаётся омерзительная горечь: его всё ещё мутит. — Юр. — Недовольство в голосе сменяется усталым отчаянием: — Да твою мать, Смирнов… На кухне что-то гремит, и перед носом появляется стакан. — Пей. Юра поднимает взгляд и сталкивается с пронзительно-голубыми глазами. Юре мерещится… беспокойство? Костя сидит перед ним на корточках, осторожно сжимая колено. Желудок вновь скручивает в тугой узел. — Пей, — настойчиво повторяет Костя и подносит к губам стакан воды. Стуча по стеклу зубами, Юра делает пару глотков, и Костя ставит стакан на стол, пытается заглянуть в его глаза. — Ну как? Согнувшись, Юра утыкается лбом в дрожащие колени и тёплую руку на них и воет. Костя тяжело, на выдохе, опускается рядом. И кладёт руку на дрожащее Юрино плечо. Успокаивающе ведёт сначала вниз, потом обратно вверх. Вниз-вверх. Вниз-вверх. Это успокаивает. Не особо хорошо, но хотя бы появился шанс не задохнуться от слёз и не заблевать плед. Это уже хорошо. Юра ненавидит себя за то, что его приходится успокаивать. И кому! Косте Грому, которому стоило пристрелить его в первую же секунду. (Задушить, Юра, задушить. Табельное он уже сдал.) Юра ненавидит себя за то, что вообще посмел прийти. — Ну… я п-пойду… — объявляет он, хлопая себя по коленям, и совершает непоправимую ошибку: смотрит Косте в лицо. Встречается с ним взглядом, и в этом омуте тёмно-синих глаз Юра видит всё, что хотел сказать ему Костя. Они ведь давно уже научились понимать друг друга без слов. Хочется коснуться шрама под глазом, провести рукой по небритой щеке. Вместо этого Юра, громко всхлипнув, отводит взгляд. Его вновь начинает потряхивать. Куда ты пойдёшь, идиот? Ты даже встать с этого проклятого дивана не можешь! Юре хочется разодрать лицо ногтями, но их он уже давно сгрыз под мясо. Хочется биться лицом об стены, но до них ещё надо дойти. Его осторожно тянут на себя, и Юра бухается на колени Грома, неосторожно ударяясь виском. Девятый, мать его, вал обрушивается на него. — П-прости, Кость… Коть, п-прости… Б-бога ради… — Гляди-ка, даже Бога вспомни, гадёныш. Вместо ответа Костя закашливается с глухим свистом, чуть сильнее положенного сжимает Юрино плечо, на несколько мгновений после приступа утыкается в его плечо, и едва-едва дрожит. Юра этого не замечает (старается не замечать), лишь продолжает бормотать, как в припадке: — Костя… Я… Да я бы… Да я никогда… В тебя… В пацана твоего… Я бы не… — Я знаю, Юр. Знаю. Они оба знают, что да. И да, и нет. Юра живёт инстинктами: сначала они, сначала безумное желание загнанного (самим собой) зверя выжить, а потом — осознание. — Не ненавидь меня, пожалуйста, — тихо, по-детски глупо всхлипывает Юра. — Да тебя попробуй, — фыркает Костя, и Юра нервно смеётся. Юра знает, что ненавидеть его легко. Он с этим отлично справляется. — Мы ведь поговорим? — шепчет он. — Когда будешь в состоянии. И о том, как Федька тебя из петли вытаскивал, — тоже, — вздыхает Гром. — И это… Мне не стоило… вот так… Перегнул. — Бывает, — шмыгает носом Юра. — Оба хороши. Кость… — тихо зовёт он. — Коть… — М? — По бездумным поглаживаниям плеча понятно, что мыслями он где-то далеко отсюда. — Может, э-это… вам д-деньги нужны? — Юра, умоляю… — почти страдальчески стонет Гром. — Прости, — бормочет Юра. — А м-может… помощь какая? По дому там, или ещё чего… Я это… могу… много ч-чего… Если позволишь… Костя барабанит пальцами по Юриному плечу. — Лучше подумай, что будешь говорить Игорю. Казавшийся самым логичным вариант: «Мы с твоим папкой иногда зажимали друг друга в сортире, у меня на квартире и где только не, но вообще-то мне он очень нравился, а стрелял я в него случайно, в тебя целился — тоже» сейчас походит на бред сумасшедшего. Если малой ему колено сломает — будет прав. — Пиздец, — резюмирует Юра, понимая: разговор с Костей был самой лёгкой частью его новой жизни, вообще-то тоже немного безработной (Юра всё же лелеет надежду, что всё обойдётся). — Придётся тебе попотеть, — беззлобно хмыкает Гром. — Угу… — сквозь давящую дремоту тянет он. — Но это будет потом? — Но это будет потом, — отзывается Костя и прокашливается. Комната всё ещё немного раскачивается, как палуба корабля, но воздуха хватает, чтобы вдохнуть полной грудью. На грани сна и яви Юра чувствует, как его укрывают пледом.