My time

      Ему не нравится вид в зеркале.       Какой-то незнакомый мужик — круги под глазами, заплывшее после попойки лицо, двухнедельная щетина, жиденькие выцветшие волосы — засаленные и отросшие, он опять забыл сходить подстричься. Ни грамма привычного Ястреба. Под «привычным» он подразумевает версию пятнадцатилетней давности — ну, вообще-то, Ястреб знает, что таким уже никогда не будет, но раньше — день, неделю или месяц назад? — было хоть что-то схожее. Сейчас — вообще ничего. Ястреб и этот мужик в отражении — два разных человека.       Ну и херня.       С трудом он заставляет себя принять душ, побриться и бросить вчерашнюю провонявшую потом одежду в переполненную корзину. Закончив, берёт швабру с ведром и идёт протирать заляпанный пролитым алкоголем пол. Сколько он вчера выпил? Судя по количеству пустых бутылок, дохера. Так и отравиться можно. Не то чтобы он сильно против.       Дверной звонок застаёт его посередине процесса. Со стоном Ястреб плетётся открывать, и — вот так неожиданность — видит Цукуёми-куна. Нет, какой из него «кун» — сейчас он уже самый настоящий «сан». Герой Номер Пять, всё-таки. — Ястреб-сан, — кивком приветствует он, — выглядишь так себе. — Спасибо за честность. — Ты опять пил? — Какая тебе разница? — Я беспокоюсь. Ты не выходил на связь целую неделю. — Что за молодёжь пошла, — вздыхает Ястреб, — уже в запой спокойно уйти нельзя. Не выходил и не выходил. То же мне, дело. — Во-первых, Ястреб-сан, я уже давно не «молодёжь». Во-вторых… это не шутки. Последний раз, когда ты пропал, тебя еле откачали. — Ну, перепил, с кем не бывает. — В пятый раз, Ястреб-сан. Только за этот год. — Прошло уже больше половины! Глядишь, выйду на рекорд! Будет меньше семи! Положительная динамика, Цукуёми! А теперь, будь добр, пошёл нахер из моего дома. И без тебя тошно.       Лицо ребёнка — ох, чёрт, какой же из него ребёнок — нет, взрослого мужчины, дёргается в боли и обиде. Ястреб максимально далёк от двадцатидвухлетней версии себя не только внешне.       Он давным-давно ушёл из героики — и вместе с этим событием необходимость играть на публику пропала. Конечно, Ястреб в первые года два давал интервью — о том, как ему живётся после войны, что он думает о новой десятке и прочее дерьмо из этой оперы. Делился опытом, вдумчиво кивал на философские реплики интервьюеров, немножечко хмурился, когда они начинали выражать соболезнования.       А потом его, вновь поймавшего алкогольное отравление, положили в психушку. Все кругом твердили, что больница хорошая, а бдительный надзор терапевтов пойдёт на пользу, но спустя месяц после выхода оттуда Ястреб снова перепил. Его снова откачали — к глубочайшему, искреннейшему сожалению. Тогда ложиться опять он отказался, но после побывал в дурках не раз и не два. Не в качестве посетителя.       Самых разнообразных, расхваленных дурках — он даже сейчас припомнит, что в Нагойской лучше всего кормили, в Осакской он трахнулся с накаченным санитаром, в Акитской его чуть не прирезал один из местных постояльцев, а в родной Фукуокской постоянно приходилось иметь дело с ревущей в три ручья медсестрой, оказавшейся его давней фанаткой. Отточенные рефлексы всё время заставляли включать режим про-героя Ястреба — развесёлого, понимающего и непоколебимого внешне — но от этого она начинала плакать только сильнее.       В определённый момент та девушка перестала ему показываться. Может, сменила место работы, или ей попросту запретили приближаться. Не так уж это и важно.       А Ястреба перестали звать на важные официальные мероприятия, званые ужины в честь героев войны и различные интервью после первого же раза. Публике, как ни крути, всё ещё нужны куколки — красивые, как греческие боги, идеально улыбающиеся и непоколебимые перед лицом страхов и горестей. Алкаш с затяжной депрессией явно не подходит.       Но ему, в общем-то, было плевать. Как на всё, что происходит последние пятнадцать лет. И на всех.       За это совестно — потому что всем остальным оказалось не плевать. Они стабильно приходили — каждый из четырёх оставшихся Тодороки, Мируко, Цукуёми, некоторые из его одноклассников, старый состав десятки. Даже Деку с его плотным графиком Номера Один обязательно находил время, чтобы завалиться к нему домой через окно и срочно поинтересоваться самочувствием.       Именно он чаще всего заставал его отравившимся — благодаря причуде четвёртого, вроде как, пользователя Одного-За-Всех. Чёртов засранец со своим синдромом спасателя. Времена нынче совсем другие — при битвах со злодеями это его предчувствие даже не колышется, а вот когда Ястреб выпивает и никого не трогает, так всё, так сразу. Полная херня. — Я не уйду, Ястреб-сан, — прерывает его размышления Цукуёми, — сходи, прогуляйся. Подыши свежим воздухом. Встреться с Мируко-сан. Она по тебе соскучилась. — Ты мне что, мать родная? — Ястреб раздражённо трёт виски — голова начинает болеть. — С какого перепугу я должен тебя слушаться? — Пожалуйста, Ястреб-сан. Ты мой друг и наставник. Сколько уже лет прошло? Может, хватит? — Пятнадцать, Цукуёми. Пятнадцать грёбаных лет, и ты это прекрасно знаешь. Так что перестань задавать тупые вопросы и капать мне на мозги. Никуда я не пойду. А твой друг и наставник давным-давно мёртв. Всё, свободен. — Не говори так! — в отчаянии вскрикивает Цукуёми. — Ты ещё жив и дорог очень многим! Мы все хотим тебе помочь! Почему ты не позволяешь?       Как заезженная пластинка. С разными людьми разные слова, но, в конечном счёте, всё сводится к единственному вопросу — почему, почему, почему. И Ястреб неизменно отвечает, однако они не прекращают спрашивать. Замкнутый круг. — Ты прекрасно знаешь, Цукуёми. Просто даже не пытаешься понять. — Джиро умерла по моей вине, — он понижает голос до трагического шёпота — и даже сейчас, спустя столько времени, в нём сквозит боль и сожаление. А Джиро была его… подругой — дорогой, любимой, но всего лишь подругой. Не сияющим светом или смыслом жизни. — Я до сих пор вижу кошмары. Я знаю, каково тебе. — Мне давным-давно не снятся кошмары. И сны в принципе. — Потому что ты беспробудно пьёшь. — Или меня накачивают наркотой в психушках, чтобы я потом вышел и опять напился. Согласись, тоже такой себе вариант, а? И нет, Цукуёми, я много раз тебе говорил, почему не хочу вашей помощи, но ты всё равно нихера не понимаешь. Ни ты, ни Тодороки или Мируко, ни сраный Деку. Как я могу хотя бы на секунду испытать желание спастись, если вы все даже не пытаетесь задуматься? Хоть один раз. Хоть на минуту.       Ястреба несёт — срочно нужно опохмелиться, иначе злоба, вина и жалость к себе сожрут с головой. Он с трудом остаётся трезвым надолго. Он не понимает, какого хрена ещё не сдох от цирроза, и почему Деку всё время успевает. И он прекрасно знает: даже если они все задумаются, то… не поймут. Никогда и ни за что.       Потому что для них всех Энджи Тодороки не был тем, кем он являлся для Ястреба. Героем — в самом истинном смысле этого слова. Спасителем. Сияющим светом. Любовью всей жизни. Он застрял в прошлом — пятнадцать лет назад было его самое счастливое время, пускай и приходилось шпионить, врать и пытаться не сдохнуть — тогда ему ещё хотелось. Потому что Энджи заметил его. Улыбался ему. Считал равным себе. Стал кем-то большим, чем героем его детства. И смотрел — с какой-то затаённой нежностью; так, как никогда не смотрел даже на своих детей.       Ястреб помнит столь же ясно, будто с тех пор прошёл всего день. Никак не пятнадцать грёбаных лет. И при этом не вспомнит, что и когда ел в последний раз, когда выходил на улицу или разговаривал с людьми, не считая сегодняшнего визита Цукуёми.       Постоянный запой размывает границы реальности. Чёрные провалы в памяти чередуются с бессмысленными, яркими картинками — Ястреб никогда не уверен наверняка, снится ли ему, или всё по-настоящему. Как-то он был уверен, что вскрыл вены одним из немногих тогда ещё растущих перьев, но, очнувшись в очередной раз, не обнаружил ни намёка на раны — а ведь боль казалась такой сильной, такой успокаивающей. Но будь это взаправду, непременно примчался бы Деку. Или кто-то из его многочисленных приятелей-должников-учителей-просто-знакомых, если его самого нет в городе.       Так что, говоря Цукуёми, что ему больше не снятся сны, он несколько привирает. Честно говоря, Ястреб даже сейчас не уверен, спит или бодрствует. Может, это его очередной бэд-трип в больнице, а в коридоре его упорно ждут — плевать, кто. В какой-то момент они все стали на одно лицо. — Сходи хотя бы за продуктами, — Цукуёми обречённо прикрывает глаза, — пожалуйста. У тебя холодильник пустой. — А ты откуда знаешь? — Я посмотрел! — вскидывается Тёмная Тень — его раскатистый голос едва не заставляет Ястреба вздрогнуть. — Привет, Тёмная Тень, — он скучающе клонит голову набок, — тоже будешь читать нотации? — Не буду, Фумикаге уже всё уже сказал. Но я тоже переживаю, — он жалостливо щурит сверкающие, как фонарики, глаза.       О, господи. Если они присядут на уши вдвоём, голова разболится только сильнее. Бухло, насколько он помнит, тоже закончилось. Сходить в магазин имеет смысл — хотя бы, чтобы от него отцепились. Заколебали, сил нет. — Если я выйду, вы отстанете? — обречённо спрашивает Ястреб. — Мы пойдём с тобой, — твёрдо отвечает Цукуёми, — убедиться, что ты будешь в порядке. — Да нихера со мной не будет, заебали. — Однажды Мидория нашёл тебя на улице. Ты напился и вырубился по пути домой.       Мигрень нарастает. Ястреб стискивает зубы. — Ладно. Хорошо. Только аспирин выпью, окей, мамаша? — Давай.       Заглотив сразу две таблетки, он переодевается второй раз за — вау — день. Причёсывается. Снова хмуро пялится на незнакомого мужика в зеркале. Берёт прошлогодний лосьон для волос, немного поднимает причёску. Замазывает тональником морщины в уголках глаз и круги. Смотрит в отражение второй раз, и находит результат более-менее удовлетворительным — неизбежное старение, тем не менее, так просто не скрыть, но ему хотя бы не настолько хочется отвернуться или разбить стекло. — Ты прямо помолодел, — легко улыбается Цукуёми. Ястреб не комментирует и мрачно обувается, по привычке проверив баланс на карте. Пенсия капает приличная — он, может, и алкоголик, но всё ещё герой войны. Также Ястреб оформил льготу по инвалидности и порой получает солидные выплаты из благотворительных фондов — по помощи людям, лишившимся причуд, жертвам и ветеранам войны и так далее.       Счастье в деньгах, сказали когда-то давным-давно. Деньги у него есть. С его восемнадцатилетия они текут рекой — а вместе с ними и людское обожание. Слава. Признание. Он даже внёс огромную лепту в великое дело и был одним из тех, кто спас мир. Наверное, для чувства счастья и полноценности этого более чем достаточно, верно? А Ястреб просто дурак и эгоист, раз не испытывал их настолько долго, что уже и не помнит, какие они из себя.       Он, вот, даже друзей завëл. По крайней мере, в той, прошлой жизни он считал их таковыми. Сейчас нет никого. Потому что без него они не имеют смысла. Умом он понимает, насколько низки и тошнотворны все его выводы, но сердце — работающее с трудом и натугой — не чувствует по отношению к ним ничего, кроме вины, сожаления и раздражения.       Почему бы не оставить его, такого безнадёжного, в покое? Даже у его повышенной регенерации мутанта есть пределы — однажды Деку придёт, когда станет слишком поздно. И будет до конца жизни винить себя — подумает, что слишком медленный и нерасторопный, а не Ястреб законченный мудак. Нет-нет, он же несчастная жертва — его надо оберегать и жалеть, пускай и объективно он этого не заслуживает.       Бесит.       Он натягивает капюшон, Цукуёми — слава богу, в гражданской одежде — тоже, и их дуэт выходит в яркий солнечный день практически в трауре. С непривычки Ястреб щурится — всю предыдущую неделю провёл в запое, а до этого невесть сколько валялся, хандрил и ел только с чужих пинков.       Единственная причина, по которой он не забывает смотреть в календарь — День Памяти. Не из-за того, что это очередная «важная» дата по типу Нового Года (давным-давно не празднует), а потому что это именно тот день, в который погиб Энджи. День, когда он, избегая Тодороки и всех прочих, может положить скромный букет цветов перед памятником и извиниться. Пускай даже эти извинения ничего не значат — потому что себя он не простит никогда.       У него самого тоже есть памятник. Правда, отдельный — ему же не посчастливилось выжить. Энджи защитил его — в самый последний момент. О, как Ястреб злился в первые несколько месяцев — как он посмел? Какого хрена решил, что это — лучшее решение? Всё ещё пытался искупить вину перед блядским Даби, который на все его попытки плевал с высокой колокольни?       Даби умер через месяц — выпутался из смирительной рубашки и перегрыз вены. И Ястреб разозлился ещё сильнее — Энджи отдал жизнь за ублюдка, а он расплатился… вот так? После всего, что было? Он даже не попробовал жить дальше?       Ястреб, частенько вертящий в руках перья и порой ненароком режущийся о них до крови, решил, что будет выше. Убивают себя только слабаки — и Даби стал одним из многих, кто в очередной раз это доказал.       На стенах палаты он вывел кровью единственное «жизнь без Старателя не имеет смысла» — и, что же, Ястреб был солидарен. Первый и последний раз.       Но, чёрт возьми. Живи. Пожалуйста, Ястреб. Идиот. Знал же прекрасно, что без него Ястреб будет не жить, а существовать, пусть он не находил ни времени, ни смелости признать это вслух. Он обещал себе обязательно рассказать, когда всё будет кончено — но в тот момент лишь обхватил обеими руками широкую и горячую (до самого конца) ладонь, прижал её ко лбу и позволил слабеющему Энджи провести ею по щеке, тоскливо огладив шрам, оставленный его сыном.       Явившимся много позже медикам пришлось оттаскивать его силой — Ястреб визжал, как резаный, бился, кусался и царапался, пока ему не вкололи дозу успокоительного. Очнувшись в больнице, сбежал оттуда в первые же минуты — и, босой, отрешённо шёл по улице до тех пор, пока не стёрлись в мясо ноги.       После похорон напился — впервые в жизни до рвоты. Будучи пьяным, содрал со стен плакаты, сломал все фигурки и разорвал на части плюшевые игрушки голыми руками. К уборке пришлось подключать Мируко, к тому времени обзавёдшейся новёхонькими протезами. Он выпил опять — и плакался ей, кричал на неё — и прекратил, лишь вырубившись. Так было и со всеми остальными.       Выговорись — и полегчает. Но, опять же, нихрена — сколько бы Ястреб ни говорил, легче не становилось. И тогда он прекратил, вместо этого напиваясь уже в одиночестве.       В самый первый раз он отравился через полгода. Тогда к нему ещё ходили гости — и Шото-кун, выломавший дверь (видать, тоже что-то почуял), доставил его в ближайший медпункт самостоятельно. Не вызывая скорую — на одной лишь причуде. Когда Ястреб, очнувшись, спросил его почему, он — безумно молодой, но уже безумно несчастный, ответил: отец хотел бы, чтобы ты жил.       Почему тогда он сам умер? Если пообещал своему сраному сынку, что будет на него смотреть? Если хотел, чтобы смотрели на него? На кого смотреть теперь? На Деку? Динамита? Шото? Но это всё не то. Всё, блядь, не то и не так с тех пор, как он погиб.       Единственной оставшейся плюшевой игрушке — той самой, что подарила мать — Ястреб без конца твердил, как ненавидит. Как злится. Как скучает. Чтоб ты сдох, повторял он, всхлипывая, как последняя размазня. Чтоб я сдох.       В кошмарах он видел одно и то же — стоило оттуда сгинуть мерзкой роже Даби, как её заменил Энджи, раз за разом гибнущий по его вине. Ха-ха, Тодороки его прямо-таки преследуют.       Но когда Ястреб напивался, кошмары исчезали. Ему не становилось лучше, нет — несмотря на то, что тело опутывал дурман, а мысли притуплялись, эмоции неизменно оставались — тяжёлые, въевшиеся в кости, давящие, давящие, давящие. Сокрушающие. Вжимающие в землю всем весом — вставать он не мог и не хотел.       Однако хотя бы отсутствия кошмаров уже достаточно. Ну или это всего-навсего оправдания чёртового труса.       Алкоголь стал его лучшим другом на года — в какой-то момент Ястреб даже перестал блевать. Алкоголь, бессмысленность и, неизменно, чувство вины. О, чувство вины было с ним всегда — и в пьянстве, и в трезвости. Было, есть и будет.       Несколько лет назад мать, каким-то образом прознавшая о его состоянии, написала письмо. Выразила соболезнования (вау, спасибо, сколько времени прошло? больше десяти лет? очень вовремя), попросила перестать пить. Порекомендовала какого-то знакомого врача — как будто не в курсе, что он сменил больше десяти — и терапевтов, и дурок. Повторила, что очень его любит и переживает. Ястреб прочитал и выкинул. Томие припозднилась — и с утешениями, и с врачами, и с материнской любовью.       Он отправил ответное, где велел больше не беспокоить — не хватало терпеть жалость ещё и от неё.       Дура старая.       Всю жизнь он делал, что велено — был хорошим героем, послушной марионеткой в руках вышестоящих, улыбался, улыбался, улыбался. Плясал под чужую дудку. Спасал. Убивал. Лгал, увёртывался, умалчивал. Даже перед теми, кого считал близким. У него никогда не было права на желания, но всегда имелись обязанности. Обязанности — превыше всего. И плевать на всё остальное.       Спасти Японию, спасти целый мир, но не спасти то единственное, что было по-настоящему дорого — вот, оказывается, что он должен был. Причина, по которой он в принципе стал героем, была уничтожена на его глазах.       И когда он, наконец, спустя столько лет оказался волен делать, что хочет, а не что должен, у него не осталось ничего, что он хотел бы. Совсем. Только пустота — жадная, сосущая, пятнающая всех, кто пытается от неё избавиться. Медленно и неотвратимо сжирающая самого Ястреба.       Активизировавшаяся мыслительная деятельность раздражает не на шутку. Он ненавидит это состояние всей душой — от алкоголя мозг, типа, разжижается, разве нет? Что-то такое он читал ещё при обучении в Комиссии. И до сих пор ведь помнит.       Продукты в корзину закидывает Цукуёми — ну, что же, либо он самолично приходит и что-то готовит (потому что Ястреб и пальцем о палец не ударит), либо всё пропадёт. Не то чтобы ему есть дело. Сам Ястреб высматривает виски покрепче, даже если на вкус они дрянные — он перестал иметь значение вместе со всем остальным.       Виски, водка, коньяк. Текила. Саке. В местах подальше удаётся выцепить абсент.       Он знает наизусть каждую марку; может отличить одну от другой, лишь попробовав на язык. За пятнадцать лет Ястреб стал экспертом в области крепкого алкоголя — хоть на конкурсы приглашай, или передачи какие-нибудь вести. К пиву — по-настоящему им любимому — не притрагивался уже чёрт знает сколько. Когда перестал от него пьянеть. — Может, не надо столько? — осуждающе спрашивает Цукуёми. — Может, заткнёшь пасть? Я сам решаю, сколько мне надо.       В ответ спутник тихо вздыхает, но ничего не говорит. Знает, что бесполезно. Может, когда-нибудь до него дойдёт, что все остальные потуги — тоже.       А на кассе его внезапно выдёргивают из очереди, и в следующее же мгновение Ястреб чувствует у виска дуло пистолета. — Не двигаться! — рявкает чужой грубый голос над его ухом. — Иначе я его застрелю!       По помещению в ту же секунду разносятся панические вопли, ублюдок — как выясняется, многорукий — достаёт ещё несколько пушек и одновременно стреляет ими в потолок. — Я, бля, не шучу!       Снова-здорово. Ястреб не испытывает ни намёка на страх — скорее, скучающий интерес. Одной рукой злодей зажимает ему глотку, остальными чуть неловко держит пистолеты. Явно неопытный, но решительно настроенный. А ещё — тупой и бесстрашный. Проблемный тип.       В толпе кто-то дёргается, и преступник мгновенно направляет оружие в ту сторону. — Я сказал не двигаться!       Но простые гражданские, конечно же, не слушают. Да и многие из них попросту неспособны — им, по большей части, неведомы чрезвычайные ситуации и угрозы для жизни.       Ребёнок — лет десяти, не больше, дрожит, как осиновый лист, пока его судорожно гладит по спине мать. — Тише-тише… — Что ты там бормочешь своему отродью?! Успокой его или застрелю!       Бедный пацан. И ведь Цукуёми не разгуляться — в помещении светло, и выпустить Тёмную Тень незаметно не получится. Плохо дело. — Дружище, — елейно начинает Ястреб, — у тебя руки дрожат. Впервые взялся за серьёзное оружие? — А ты заткнись нахер! — теперь дуло давит почти до боли. — Нашёлся умник! — А то что? Правда выстрелишь? Я вот не верю, — он притворно вздыхает, — по тебе видно, что ты не готов убивать. Брось пушки, малыш. Оно тебе не надо. — Да кто ты, мать твою, такой?.. — неуверенно вопрошает грабитель, и хватка его ненадолго слабнет. Ястреб пользуется моментом — бьёт локтем под рёбра, молниеносно выворачивается и заряжает уроду ногой по морде с разворота. Оставшись практически без перьев, ему пришлось немного освоить ближний бой. Правда, мышцы теперь болят совершенно по-скотски, и удовлетворения от того, что он кого-то спас, совсем нет.       Ястреб пусто пялится на поверженного. Поскрёбывает когтями раздражённую после бритья кожу на лице. Вот бы не пришлось идти в другой магазин, и им бы всё пробили прямо тут. Но мало того, что хер он что купит, так ещё и придётся задержаться и остаться для допроса у полицейских — слишком много внимания привлёк. Ускользнуть не получится.       Приближение Ястреб чувствует слишком поздно. Отвернувшись от распластанной туши — к ней уже бросился Цукуёми — он встречает белоснежную вспышку чужой ладони прямо лицом. Ого. Так злодей был не один. Интересно, Ястреб сейчас умрёт? О, нет, все постоянно мешают. Даже если ему прожгут или взорвут лицо, напялят агрегат, подобный тому, что был у Все-За-Одного, и заставят ходить так — слепого и глухого. Лишь бы живого, ага.       Он хочет закончить прямо сейчас. Ястреб даже не пытается увернуться — прикрывает глаза и смиренно ждёт обволакивающей, успокаивающей тьмы — и нет в ней места ни разуму, ни чувствам. Только лишь безбрежной пустоте. — Это же…       ***       В следующий раз Ястреб открывает глаза не в больнице. И не в аду — к сожалению. Тот же магазин, только почему-то пустой и какой-то… заброшенный? Побитые окна, перевёрнутые и развороченные стеллажи, выбитые лампочки. Его колет смутное чувство дежавю.       Ястреб не находит решения лучше, чем просто выйти на улицу. Что толку топтаться на месте, верно? Ах, кажется, взыграли его геройские рефлексы, как ни странно, не затопленные алкоголем. Его в магазине тоже нет. Вот дерьмо — приспичило же Цукуёми потащить его на улицу именно в этот сраный день! Ястребу не нужно было много — отлежаться денёк, глотая водичку, а потом ближе к вечеру сходить уже самостоятельно. Без чёртового конвоя и укоризненных вздохов над ухом.       Но не-е-ет же, всё его блядское окружение любит строить из себя Иисуса Христа во плоти, страдающего за простых людей. Ястреб постоянно поливает их грязью, зубоскалит и посылает подальше, но они упрямо возвращаются снова и снова. И всё им как об стенку горох — они не хотят бросать его, не понимают, что он заслужил быть брошенным. Потому что трус, слабак, лицемер и эгоист. Потому что не смог спасти.       Чёртов Цукуёми. Чёртов день. Чёртов грабитель. Чёртова… — Ястреб? …жизнь.       Он замирает. Мельком регистрирует все изменения — ощутимые не на шутку — пустые улицы, поблекшие здания, граффити, осуждающие героев тут и там. Всё это он уже видел. Пятнадцать лет назад, после первой войны с Паранормальным Фронтом Освобождения.       И голос слышал. Тогда же. На многочисленных записях он другой — не такой глубокий, более серьёзный. Ястреб знает наверняка, потому что переслушивал и пересматривал тысячи раз. Потому что помнит, как он звучит по-настоящему, словно последний раз слышал вчера. — Ястреб! Это же ты? Что ты тут делаешь?       Не может этого быть. Он, скорее всего, вырубился или умер. Или не трезвел вовсе, и это опять один из тех до странности правдоподобных снов, которые всё проще спутать с реальностью. Скоро Ястреб окончательно перестанет различать их. — Что с тобой?       Он совсем близко. Стоит за спиной в шаге от него, не решаясь преодолеть последний рубеж — он всегда осторожничал. Не хотел вторгаться в личное пространство. Заботился — ненавязчиво, аккуратно, прощупывая почву, но со всей отдачей и искренностью.       Наверное, игнорировать его дальше не получится? Ястреб не дождётся пробуждения — всё по-настоящему. Поэтому он поворачивается — медленно, нехотя, но не в силах спрятать взгляд.       Такой же, каким Ястреб запомнил. Красивый — даже со шрамом. Высокий и статный. Серьёзный. Очень усталый.       И до безумия любимый. Однажды и навсегда. — Ястреб? Ты какой-то… стой, ты чего?       Он не плакал уже больше десяти лет. В какой-то момент слёзы словно высохли, а с ними окончательно пропала способность искренне улыбаться. Тем не менее, сейчас Ястреб, запрокинув голову, не может ни вздохнуть, ни двинуться, ни даже издать какой-то звук.       И плачет. Рот тоже не шевелится — губы будто прилипли друг к другу намертво. Старатель — это именно он, когда он был жив, Ястреб звал его только Старателем-саном — выглядит сбитым с толку. Ну конечно — перед ним не Ястреб, которого он знал. Кто-то другой. Незнакомый. Практически чужой. Тот, с кем он никогда и не увидится. — Старатель-сан, — наконец выдыхает Ястреб — хрипло, прогоркло. Он не помнит, когда звучал иначе. Его рот дрожит — бесконтрольно, хаотично, совсем ненамеренно. Это улыбка.       Ястреб улыбается — неловко, дрожаще, жалко даже. Поднимает руки, чтобы утереть слёзы. — Похоже, мне многое придётся объяснить, да?       *** — Значит… это причуда злодея? Интересная. — Он молод. Скорее всего, из нового поколения. Ты прости, Старатель-сан, — Ястреб утирает последние капли слёз, — я это от неожиданности. Сам понимаешь, пятнадцать лет прошло… — До сих пор не верится. Такая морока, — он со вздохом чешет затылок, — столько всего хочется спросить, но нельзя же. — Ага. Плохо, что мы с тобой вообще встретились.       Объективно — да, для Ястреба же это самое счастливое событие из всех возможных. Старатель рядом с ним — горячий, живой, дышащий. Он остался бы в этом тихом дне прошлого на веки вечные — если это значит, что Старатель будет жив.       Ястреб должен молчать о его смерти. Энджи Тодороки пожертвовал собой, чтобы другие — и он в том числе — могли жить под мирным небом. — Это… любопытный опыт. Разговаривать с кем-то из будущего. Ты изменился, — говорит Старатель и неловко улыбается. — В худшую сторону, да? — мрачно щурится Ястреб. — Для меня нет худшей и лучшей стороны, — пожимает плечами Старатель, — ты просто изменился. Вот и всё. Кажешься… серьёзнее, что ли. Надеюсь, уже вышел на пенсию? Ты более чем заслуживаешь отдыха.       Ястреб не делал ничего и близко геройского, стоило отгреметь последней войне. Напивался, плакался, избегал всех, кто пытался ему помочь и сознательно отказывался помогать себе сам. — Перья давным-давно не растут. — Правда? — почти неприкрыто удивляется Старатель. — Очень странно. Не пробовал разузнать причину?       Он знает. Его лечащий врач в Саппоро сказал, это связано с психологическим состоянием. Всё говорил, если оно улучшится, то вероятность хотя бы частичного возвращения крыльев значительно повысится. Ястреб помнит его взгляд — жёсткий, но при этом тяжёлый и сочувственный. Глаза у него голубые — почти как у Старателя. Вот и въелся в память. — Старость, — не дрогнув, лжёт Ястреб, — с возрастом у всех птиц начинают выпадать перья. Если бы Даби не подпалил мне спину, это произошло бы не так быстро, но увы. — Прости за это. — Не извиняйся. Ты не причём.       Старатель тяжело вздыхает; плечи его опускаются под гнётом вины. Они устроились на лавочке — денёк выдался тихий, злодеи даже не отсвечивают. Ястреб из прошлого тренируется на базе — готовится к финальной битве, поэтому Старатель и патрулирует в одиночку. Так что встреча им не грозит. По крайней мере, сейчас. — Постой. Старость? Но тебе даже сорока нет. — Герои стареют быстрее, — усмехается он, — тебе ли не знать. — Всё равно, — тихо отзывается Старатель, — ты хорошо питаешься? А спишь? У тебя круги под глазами.       Вот чёрт — пока вытирал слёзы, тональник смазался. — Я теперь тоже ребёнок Тодороки? — наигранно приподнимает брови он. — Наследственное. У Томие их какое-то время не было, а потом появились. И не пропали.       Старатель не верит, понимает Ястреб отрешённо. Он просто смотрит — с теплом, сочувствием и чем-то ещё — чем-то, во что страшно вглядываться, иначе его ожившее сердце вновь разобьётся вдребезги. — Я не считаю тебя сыном, — Старатель отводит взгляд, задумчиво устремляя его вдаль, — ты мой друг и соратник. И не похож ни на кого из моих детей. — У меня нет детей, но взаимно, — Ястреб прячет смущение полузабытой ухмылкой — от неё губам больно. — А жены? Или, может… кого-то ещё.       Он молчит. Шото, Деку и Динамит живут вместе. Цукуёми женился на однокласснице. Уравити, согласно слухам, почему-то очень часто навещает Тартар — у него есть догадки, из-за чего. Или кого.       Ястреб может перечислять и дальше, но суть одна — почти у каждого его знакомого если не семья, то как минимум любимый человек. Кто-то, с кем просыпаешься в одной кровати, кто готовит завтрак или приносит кофе в постель, на чьё плечо можно опереться, сонно чистя зубы. То, что Ястреб рисовал в своём воображении со Старателем каждый раз, когда ему приходилось под кого-то ложиться во время очередной миссии под прикрытием. Наивные мечтания о занятиях любовью, а не трахе, так ими и остались.       Даже изуродованный ожогами, бывший Герой Номер Два некоторое время оставался любимым и желанным. Ястреб намеренно выискивал мужчин покрупнее, максимально похожих — но у него никогда не получалось обмануться хотя бы на секунду. Это было бессмысленно, поэтому он быстро прекратил. — Извини, я переборщил. — Ничего страшного, — с усилием выдавливает Ястреб, — может, пойдём, прогуляемся?       Ты единственный, кто мне был нужен. Только ты. Никто другой.       Они бредут в тишине. Ястреб балансирует на бордюре — когда жалкие ошмётки крыльев только-только пропали, он постоянно падал, но потом наловчился. Даже пьяным в стельку. Но сейчас ноги почему-то подводят — Ястреб неуклюже заваливается набок, меланхолично готовясь к сладостной встрече головы с асфальтом. И приземляется прямо в чужие руки. — Осторожнее, — Старатель обеспокоенно хмурится, — лучше иди по тротуару.       Ястреб шумно сглатывает. Ему не доводилось бывать на руках у Старателя. Он ведь всегда был достаточно сильным, чтобы твёрдо стоять на ногах — и не бояться падать, пускай это больно и обидно.       Да, он привык падать. Сперва — спотыкаться о свои же попытки сделать хоть что-то хорошее и не становиться моральным уродом окончательно, а позже — вот так вот валиться с бордюров, разбивая колени до крови. Сбежав из больницы после войны, он в какой-то момент грохнулся — и не почувствовал ничего. Ноги отказали от усталости. Они кровоточили так сильно, что Ястреб видел красный след на много метров вперёд — по нему, наверное, можно без труда выследить.       Нашёл его Динамит — на тот момент Бакуго. Лучше бы жаждущий мести злодей.       Тоже в больничной рубашке — разве что обутый. Верхняя пуговица была расстёгнута — и под ней Ястреб видел шрам, оставшийся после того, как его сердце взорвалось. — Какого хрена, пернатый? — спросил он раздражённо. — Тебя все ищут. — Сомневаюсь, что тебя тоже пустили, — ухмыляется Ястреб. — Я слышал, какую истерику ты устроил. Не хотел, чтобы натворил глупостей. — Беспокоишься? — Ясен хер! Столько народу полегло, ещё и ты… старик Шото не хотел бы, чтобы ты пострадал. — Какая разница, чего он хотел бы? Он мёртв. Из-за меня он мёртв… — Нихера. Он жив, пока ты его помнишь. Живи, чтобы он тоже жил подольше, окей? Давай. Я отнесу тебя обратно. Идиот, ты бы хоть обулся…       Чем-то он похож на Старателя.       Динамит приходил к нему иногда — с руганью мыл пол от рвоты, таскал его в ванну за шкирку и обливал ледяной водой, как кота, чтобы Ястреб пришёл в себя и хоть немного поел. И, в отличие от остальных, не капал на мозги — неизвестно, в виду ли лояльности или отсутствия красноречивости. Смотрел скорее с осуждением, нежели с жалостью или сочувствием. Он, наверное, единственный понимал Ястреба.       Единственный, кто понимал, как больно влачить груз бесконечной вины. Не быть в состоянии простить себя. Только Динамит сильнее — он не утопает в саморазрушении, а уже почти двадцать лет стойко держится на позиции Номера Два. Там же, где был Ястреб. Какая ирония. — Спасибо, Старатель-сан, — негромко благодарит он, вставая.       Падать больно. И, пускай он сам выбрал испытывать эту боль, её, всё-таки, очень приятно избежать. Ни у кого другого помочь не получалось. У Старателя получается одним своим присутствием. — Как думаешь, сколько действует эта причуда? — интересуется он тихо. — Вряд ли дольше суток, — отзывается Ястреб задумчиво, — последние исследования показали, что причуды подобного типа не могут иметь слишком долгий эффект. Серьёзные нарушения пространственно-временного континуума необратимо влияют на весь мир, и, чтобы этого не допустить, их пользователи ограничены в возможностях. Нельзя использовать часто, действие держится недолго. Как-то так. — Ого. Наука здорово продвинулась. — Ага.       Я хочу, чтобы ты застал это лично. Пожалуйста, Энджи.       Ястреб желает сказать так много всего — потому что тогда он не успел. Всего времени мира не хватит, чтобы он смог открыть всё, но — чёрт, хотя бы самое важное.       Я любил тебя всю жизнь.       Я никогда не винил тебя.       Ты заслуживал любви и счастья.       Ты не должен был умереть.       Я. Я должен был.       Но ему следует молчать — иначе вся их борьба может оказаться напрасной. Старатель отдал себя миру. Ястреб прошёл этот путь за ним до конца. Ястреб — даже сейчас — ставит мир превыше личных желаний. Ведь Старатель же поставил. Любая жертва ради цели, а? Ради мирного неба над головой, чтобы люди не такие безнадёжные, как они двое — не обречённые на смерть или медленное загнивание — видели за окном не пепелище, а тёплые и оживлённые улицы. Чтобы не было таких детей, как Таками Кейго. — Всё ещё используешь геройское прозвище? — Не хочу иметь ничего общего с Таками, — Ястреб передёргивает плечом, — да и я был Ястребом почти всю сознательную жизнь. Уже вряд ли буду отзываться на Кейго. — Жалко. У тебя красивое имя. — И некрасивое прошлое. — Кому ты это говоришь, — Старатель печально улыбается.       Они стоят друг друга, тепло думается Ястребу. Если ад есть, точно окажутся там в конце. И даже будь Ястреб лучшим человеком, он без тени сомнения последовал бы туда за Старателем.       Только дождись. — Мы не такие уж и разные, а, здоровяк? — кличка сама по себе вылетает изо рта; Ястреб едва ли ей не давится. Дурацкая, прилипчивая. Почти нежная. — Сейчас ты совсем как тот, что остался на базе.       И перед глазами мелькает потухший взгляд, поблекшие волосы, возрастные морщины — всё это с каждым днём его отдаляет от себя прежнего. С уверенностью можно сказать, что он в этот самый момент — пускай и побритый, умытый, более-менее приведший себя в порядок перед выходом на улицу — абсолютно не похож на Ястреба, которого знал Старатель. Всего-навсего депрессивный кусок дерьма на грани старости — о, он выглядит даже не на свои тридцать семь, а на все чёртовы сорок пять, потому что бесконечно пьёт. — Это вряд ли, — отзывается Ястреб на грани слышимости. В глазах щиплет — опять.       Пятнадцать лет назад Ястреб умер. Всё это время он не жил, а существовал — и не ощущал ничего, кроме гнева, сожаления и вины. Любые положительные эмоции как ветром сдуло.       А сейчас он, впервые за всё это время, дышит полной грудью — и чувствует себя таким живым. Старатель выглядит так, будто хочет что-то сказать, но вместо этого вздыхает каким-то своим мыслям. — Пойдём на базу? Я проведу незаметно. Уже темнеет. — Хочешь лечь пораньше? — поддразнивает Ястреб. — Старик. — Сейчас я ненамного старше тебя, — слабо улыбается Старатель. — Но старше же.       Ястреб сравнялся бы с ним через жалкие девять лет, но он не тешит себя иллюзиями. Такими темпами он вряд ли доживёт хотя бы до сорока.       Недолго осталось — судя по обследованию полугодовой давности.       На базу он попадает беспрепятственно — это не та, что в Юэй, с миллионом систем безопасности. Достаточно лишь сканирования по сетчатке — Старателя пропускают. Он накидывает капюшон — на всякий случай.       Где-то здесь молодой Ястреб — с горящими надеждой глазами, амбициями, энтузиазмом. Желаниями. Он сильно пострадал. Он боялся и переживал, он чувствовал — не только ненависть к себе. Он не был сломлен. Он жил. — Старатель-сан, ты вернулся! — и вновь Ястреб замирает. Столь непривычно слышать собственный голос со стороны — самоуверенный, громкий и радостный. — Привет, Ястреб, — Старатель без промедления оборачивается. — Кто это с тобой? Гражданский? — Перепуганный до полусмерти. Даже говорить не может, представляешь?       Ястреб ощущает любопытный взгляд, назойливо сверлящий спину. Интересно, разворачивалась ли идентичная сцена пятнадцать лет назад? Они со Старателем и другими героями часто приводили гражданских — он не сможет вспомнить точно. — Ты убедился, что это не Тога Химико или другой злодей? — Прошло достаточно времени. Я за ним наблюдал. Всё в порядке. Бедолаге нужна еда и место для отдыха. — По нему видно. Эй, приятель, — на плечо ложится ладонь — Ястреб отдёргивается от неё, как ужаленный, — ой, прости. Ты совсем плох, да? Ничего, теперь не о чем беспокоиться. Ты в надёжных руках!       Сердце его тоскливо сжимается. Когда он звучал столь бодро в последний раз? Он знает этот тон наизусть — только после тренировки, приятно утомлённый и осчастливленный встречей со Старателем. Не переживающий ни о чём, несмотря на то, что финал противостояния героев со злодеями совсем близко. Искренне наслаждающийся настоящим, не оглядывающийся на прошлое и не пытающийся предугадать будущее. — Я отведу его и вернусь на ужин. — Поспеши, сегодня обещают карри! — Увидимся.       Ястреб почти вздрагивает от тепла в голосе Старателя; и наверняка может сказать, что его двойник из прошлого отреагировал точно так же. В это крошечное мгновение — между вдохом и выдохом — воздух стынет, и в нём виснет что-то хрупкое и неуловимое, подобное снежинке.       Он помнит, как они смотрели друг на друга в такие моменты. Всё невысказанное становилось открытым, всё запутанное — простым и понятным; оставалось только шагнуть навстречу и избавиться от последнего препятствия.       Но никто из них этого не сделал — в условиях, когда неизвестно, наступит ли завтрашний день, какая может быть речь о романтике? Ястреб планировал признаться, как только всё будет кончено, и в итоге не успел познать прикосновение любимого человека. Возможно, это к лучшему — потому что в ином случае было бы ещё хуже. Но порой он жалеет и тоскует — по тому, чего не было и уже никогда не будет. — Всё ещё думаешь, мы похожи? — негромко спрашивает Ястреб, когда он из прошлого уходит. — Мы с ним.       На его губах улыбка, но выглядит он, должно быть, очень жалко — она всё дрожит и грозится сорваться. Ястреб — постаревший, усталый и глубоко несчастный — даже не тень той версии себя — призрак. Утопающий в самоненависти одинокий призрак. — Вы один человек. Как бы ты ни изменился, ты всё ещё Ястреб.       Всё ещё Ястреб.       Он смеётся. — Очень в твоём духе, Старатель-сан. — В смысле? — Просто о сложном. Я так не умею. — Всего лишь говорю, что думаю, — он передёргивает плечами, — я часто размышляю, что было бы, будь у меня возможность вернуться в прошлое. Избежать ошибок. Быть лучшим мужем и отцом. — Но это невозможно, — Ястреб опускает взгляд, — и ты никогда не простишь себя. — Верно. Поэтому единственное, что я могу сделать — жить и продолжать искупать грехи. Я не верну своим детям детство и не восполню нанесённый им и Рей ущерб, но это не значит, что я должен сдаться, понимаешь? — Ага. Ты хороший человек, Старатель-сан.       Слишком хороший для меня. — Я уже никогда не смогу называться хорошим, — грустно усмехается Старатель. — Для меня ты всегда будешь лучшим из лучших, — мягко отвечает Ястреб, едва подавив порыв прижаться с объятиями. — Мальчишка. — Ты же ненамного старше меня. — Но старше же.       В лифте они едут окружёнными приятной, успокаивающей тишиной. Ястреб не помнит — снова — когда ему было комфортно молчать рядом с кем-то. Тишина вечно полнилась упрёком и осуждением, жалостью и сожалением, и непониманием. Всегда чёртовым непониманием.       Но Старателю нечего не понимать. Старателю известно, каково это — чувствовать вину только за сам факт того, что он дышит. Просто он сильнее, чем Ястреб когда-либо был и будет.       Старатель приводит его в свои апартаменты. Он бывал здесь пару раз в качестве гостя, но не оставался на ночь, пускай и очень хотелось под каким-нибудь дурацким предлогом. Типа, в одиночестве снятся кошмары. Или он кровать нечаянно облил, а она до сих пор не высохла.       Кто бы мог подумать, что ему удастся — да ещё и при таких странных обстоятельствах.       Когда Старатель уходит ужинать, обещая захватить с собой что-нибудь для него, Ястреб, наконец, отпускает себя и плачет — тихо, чтобы никто не услышал. Привык так с самого детства. Но проще, конечно, не плакать вообще — и он научился. А сейчас не видит иного способа справиться с раздирающими грудную клетку эмоциями.       Как в тот раз, когда он увидел Старателя перед собой, только-только переместившись — живого, здорового, и такого же прекрасного, каким Ястреб его запомнил. Нет — даже лучше.       Он не плакал на похоронах. Не плачет, когда навещает памятник. Он пьёт до тех пор, пока окончательно не почувствует, что на слёзы сил нет. И на всё остальное.       А потом Ястреб снова просыпается — может, в той же больнице, где неоднократно был — видит знакомого врача, который, как всегда, скажет, что его принёс Мидория.       И по новой.       Говорят, истинное безумие — повторение одних и тех же действий снова и снова в надежде на иной результат. Если так, Ястреб сошёл с ума давным-давно.       Старатель приносит ему целую порцию острого карри. И Ястреб ест с аппетитом впервые за долгое-долгое время. — Ты как будто нормально не ел целый год.       Дольше. — Всего лишь аппетит разыгрался. Чёрт, он хорош, — Ястреб уплетает за обе щеки — рис валится на пол, пачкает губы и лицо, но у него нет ни сил, ни желания есть аккуратнее. — Приятного аппетита, — запоздало желает Старатель, и он смеётся — теперь сыплется прямо изо рта. В какой-то момент он давится, и Старатель обеспокоенно хлопает его по спине — так, что вышибает заодно и воздух. Ястреб часто фантазировал о его руках, и теперь он чувствует их самых нелепым из возможных способов. И, несмотря на это, счастлив до трясучки. — Осторожнее. — Прости, прости.       Я не чувствовал вкуса еды пятнадцать лет. — Карри очень вкусный. — Да. Тут только одна кровать, но она большая. Поместимся. Или, если хочешь, я лягу где-нибудь ещё. — Всё в порядке.       Я всегда хотел спать вместе с тобой.       Ночью Ястреб не может уснуть. Как долго он пробудет в этом времени? До конца суток недолго осталось. Нужно использовать их по полной.       Он слушает дыхание Старателя — того, кого будет звать про себя Энджи, как мечтал. Старатель жив. Хотя бы сейчас.       Пока ты его помнишь. Он жив, пока ты его помнишь.       У Динамита не его сердце. Динамит до сих пор думает, что из-за него пал Всемогущий. Динамит почти всё детство издевался над тем, кто слабее. Кто не мог дать отпор. И у него получилось стать кем-то большим, нежели куском дерьма. У Старателя получилось.       У Ястреба нет. Потому что единственный стимул не быть чёртовым куском дерьма погиб на его глазах. Вот и всё.       Вот и всё.       *** — Вот и всё, — говорит Старатель на следующий день, — осталось два часа, да? Пойдём на улицу. Скоро ты вернёшься домой.       Неправда — он вернётся к чувству вины, сейчас немного притуплённому; к алкоголю и ненависти к себе, к усталым взглядам и разочарованным вздохам. Куда угодно, но не домой.       Мой дом там, где ты, Старатель-сан.       Сейчас я дома.       Не хочу уходить. — Это был интересный опыт, — усмехается Ястреб, заталкивая гнетущие мысли подальше, — а как ты понял, что это я? Я стоял спиной. — Не знаю. Увидел и почему-то сразу подумал «это же Ястреб». Даже прежде, чем осознать, что изменившийся. — Вот как. А прохожие уже давно не узнают. В лицо. Забавно. — Они не так хорошо тебя знают. — Хочешь сказать, ты знаешь? — бесстрашно скалится он. Старатель удивительно расслаблен — редко застанешь такое его спокойствие. — Может быть.       Так они оставшееся время и проводят — за прогулкой и разговорами ни о чём. И он, правда, ощущает себя старым Ястребом — не знающим, беззаботным, умеющим искренне улыбаться и смеяться.       А спустя пару часов тело начинает покалывать. — Кажется, теперь действительно всё, а? — тихо спрашивает Старатель, мельком взглянув на него. Ястреб смотрит на собственные голые ладони — те испускают странное белое свечение. Значит, вот, как происходит возвращение? Не мгновенно? В каком-то смысле жестоко.       Что-то в нëм ломается. Последние секунды в этом времени. Последние секунды со Старателем. И он, как на зло, всё равно не может сказать ни слова. — Чёрт, я думал, это будет быстро. — Я тоже, — Старатель вдруг берёт его за руку. Ястреб задыхается. — В чём дело?.. — Я же умер, да? — резко спрашивает он. — Ещё на войне. Понял, когда посмотрел в глаза.       Воздух встаёт костью в горле. Ястреб так устал — просыпаться по утрам неизвестно ради чего, отваживать всех от себя, пить, пить, пить и всё равно не забывать.       Он отстранённо понимает, что начал плакать, когда всё-таки открывает рот — оттуда вырывается лишь жалкий всхлип. — Прости меня, — выдыхает Ястреб единственно-верное, — это я виноват. Это я во всём виноват. Прости. Прости. Про… — Нечего прощать, — резко перебивает Старатель, — не о чем сожалеть. Ты выжил. Это главное. Если ты выжил, значит и все остальные в порядке, верно? Мы победили. Мы добились мира. — Но я сожалею, Энджи, — тоскливо шепчет Ястреб, — я так сожалею. Каждый день своей жизни. Я не могу не сожалеть. Без тебя это не имеет смысла. Без тебя ничего не имеет смысла. — Не говори так. Твоя жизнь имеет смысл. — Ты лучшее, что с ней случалось. — Но не единственное. Ястреб, пожалуйста. Не загоняй себя в могилу из-за этого. Я знаю, каково тебе. Правда. У тебя ведь остались… те, кто тебя любят, верно? Ты тоже их любишь, я уверен. Прими их помощь. Позволь себе счастье.       Не могу, хочет сказать Ястреб. Какая разница, хочет сказать Ястреб. Я любил только тебя, хочет сказать Ястреб. Но потом он вспоминает — задорно ухмыляющуюся Мируко — с кружкой тёмного нефильтрованного и целыми конечностями, Цукуёми — преданного и слегка наивного, Шото — холодного снаружи и пылкого внутри, Деку — словно сияющего и разгоняющего собой тьму. Динамита. Бест Джинса. Всех, кому не всё равно — до сих пор.       И не говорит ничего. Старатель — нет, Энджи — смотрит, как он медленно исчезает; улыбается слабо, но очень тепло. — Живи, Ястреб.       Ястреб тянется, желая дотронуться в последний раз, но пальцы его ловят пустоту.       Он, несомненно, на той же улице. Посреди дня. Постройки немного другие. Вокруг полно народу. Кто-то в него, остолбеневшего, врезается — и тут же рассыпается в извинениях. Ястреб вглядывается в его лицо — не то, не то — и заходится низким воем, неизбежно привлекая к себе внимание остальных.       Вернулся. Не домой. Просто туда, где раньше жил.       ***       Из толпы его выводит околачивающийся неподалёку Цукуёми. — Где ты был? — спрашивает он встревоженно. — Куда попал? Этот ублюдок может перемещать на неизвестное время назад. — Старатель был живым, — пусто отвечает Ястреб, и этого хватает, чтобы прервать все дальнейшие расспросы. Цукуёми остаётся с ним на ночь — перед сном Тёмная Тень трётся щекой о его, беспокойно чирикнув.       Время, которое он провёл в прошлом, прошло вперёд и в настоящем. Оказывается, он засветился в новостях — «героическое спасение от ушедшего в отставку Ястреба». Все с таким восторгом мусолили столь рядовое происшествие, как будто он всё ещё был молодым и популярным героем с огромной фанбазой. Смех, да и только.       К нему опять приходят в гости — чуть ли ни все разом. Цукуёми успел рассказать доверенным лицам о том злодее и его причуде — и они жаждали подробностей.       Ястреб не стал рассказывать слишком много. И с тех пор едва ли притронулся к алкоголю. Его будто разбили на части и собрали по кусочкам вновь, а он никак не привыкнет и не поймёт, что делать дальше. Поэтому не делает ничего. Пока что. Рано или поздно придёт осознание — а вместе с ним вернётся способность быть куском дерьма. Или попытаться перестать.       Он не привык быть трезвым, поэтому всё-таки выпивает — но не до блэкаута. Так, чтобы слегка опьянеть.       Прими помощь. Позволь себе счастье.       Будто это так легко. Чёртов эгоистичный старик.       Ястреб вспоминает письмо матери и её рекомендацию знакомого врача. Думает написать ей. Эти сутки перемололи и выплюнули его обратно — и делай с этим, что хочешь. Справляйся, как хочешь. Живи, как хочешь.       Он всё ещё не хочет. Без Энджи — нет, никак нет. Не получается. А может ли? В его-то возрасте, с его-то зависимостью? Ястреб не знает — никогда не пробовал узнать.       Может, пришло его время.