Песок на ранах

      Трапециевидные мышцы спины болят бьются в предсмертной агонии. Поясничный отдел позвоночника работать отказался. Колени предательски подкашиваются, а впереди еще много-много сухопутных миль…       Опираюсь снова на Петра — вернее, он почти меня несет, — обнимаю за шею, мягко дышу ему в нижний угол челюсти. Идет полудовольный, даже не сутулится. Не устает… или делает вид, что сохранил много энергии. Думает, что мне она нужнее, поэтому и не жалуется — даже в мыслях не держит, чтобы как-то выражать свое неудовлетворение. Странный, плохой принцип. Почти никогда не работает как надо.       Я устал, Петр… «Да, мой лорд», — скажет неизменно и попытается что-нибудь сделать. Почти всегда спрашивает что именно. Поесть? Кофе? Вино? Поспать? Горячую ванну? — Нет, Петр… просто ничего не делать. Отдаться прокрастинации.       Полежать…       Я лежу на нем, но он идет. Рядом со мной не ложится: думает, что нельзя. Да можно… Погладиться, почесаться, поспать — это можно всегда. Жалко, что некогда… Нужно чего-то делать. О чем-то думать. Что-то решать.       Я не против того, чтобы просто делать — хотя в последнее время и это удается мне с трудом — я не понимаю, что значит выбирать. Он, может, и мог бы решить все за меня. Рассортировать бумаги на те, которые, по его мнению, надо подписывать, и те, которые не надо. Выбрать обои в спальню. Сделать онлайн-заказ. Купить новый сорт сыра. Наугад ткнуть степень его зрелости. Он не желает. Он… поступает как ему хочется, неужели? Очень жаль, что ему не хочется посчитать какие-нибудь цифры на зарплате наших медсестер вместо меня.       Я устал, Петр… «Конечно, мой лорд, — константно. — Вы голодны?» — не знаю. — «Чего изволите на ужин?» — я не знаю. — «Вам латте или раф?» — НЕ ЗНАЮ Я. Говорю выбрать на свой вкус — делает то же, что и в прошлый раз. А в прошлый раз было то же, что и в позапрошлый. Цикличность. Как он только запоминает, что я там пил позапозапоза…позавчера? Быть может, привычка заставила помнить. Не знаю…       На руках у него ощущаешь себя как в колыбельной — такие большие. Чего только ствол шеи стóит — диаметром как мое бедро, не меньше. Но боится меня больше, чем я его. Возможно, опасается случайно раздавить. Лучше бы раздавил, Петр… Жилось бы легче. Ни о чем не заботишься. Ни за что не отвечаешь. Разве не прелесть?..       Несет как удава: идет ровно и почти не шевелится. Удавы, впрочем, не кусаются. Джулия еще говорила… «спокоен, как удав». Про меня, наверное. Петр явно неспокоен. «Вы захворали, мой лорд?» — Что за издевательские вопросы? Конечно, это никому неизвестно. Нужны исследования. Как я так отвечу? Прошу сделать вопрос мягче. «Вы плохо себя чувствуете?» — Ну вот опять. Я похож на того, кто наверняка знает? Извиняется за сложные, нелогичные вопросы. Не чувствуя обиды, делаю вид, что великодушно прощаю.       Я устал, ангел мой… Дай сигаретку. Дает уже зажженную. Едкий табачный дым ударяется о его руки и рассеивается от ног. Ветер попутный, прохладный. В самый раз. «Вам не холодно, мой лорд?» — сложный вопрос: буквально в следующую секунду может стать прохладно, типичнейшая шредингерская декогеренция. Отвечаю любимой комбинацией слов. Сконфузился. Такое чувство, будто бы рядом с Ребелем он чувствовал себя в разы увереннее, чем со мной: тот хотя бы прямо и ясно говорил, чего конкретно хочет. Я… ничего не говорю. То есть говорю, но говорю недостаточно конкретно, согласно его субъективной оценке. Как-то не по-мужски, что ли.       Бросаю пустой окурок. Дым табачный… воздух выел… Комната — глава в крученыховском аде… Вспомни… за этим окном впервые… руки твои, исступленный, гладил… Последние девять слов невольно прошептал вслух. Хороший стих. Он в шоке. Подумал, наверное, что я пьяный или что меня тепловой удар хватил, потому что никаких окон вокруг не было: один сухой колючий песочек. Сгорел впервые за месяц. Не то чтоб сильно: кожу можно спокойно трогать, она еще розовая, сливается с моей рубашкой. Одна рука висит, как пустой рукав куртки, другую он немного держит. Сплю на ходу; глаз не открываю.       Я очень устал, Петр… «Поспите, мой лорд», — спрашиваю, чего не ложится, раз время позднее — говорит, что еще вечер и что-то про дежурный (или комендантский, не знаю) час или режим, и запретил мне разговаривать. Я на него чуть было не обиделся и решил на какое-то время молчаливо объявить бойкот.       Через пятую часа на разные его мятежные мысли вслух отвечаю, что болен, диагноз: выгорание. Начинает паниковать, не знает что делать и мысленно обвиняет себя во всем, включая в этот момент свою странную психологическую болезнь. Кладу дрожащие дистальные фаланги на его губы, вежливо прошу прекратить бессмысленное и бесцельное бормотание. Едва касаюсь кончиками — ртом шевелить не смеет, как если бы сдвиг хоть одной лицевой мышцы хотя бы на атом мог сломать мне всю кисть. Убираю пальцы, и он спокойно выдыхает задержанный в легких воздух. Эх, Петр… Петр-Петр…       Небо над нами. Не знаю какого цвета, с облаками или безоблачное. Уже и неинтересно, что там на нем. Звезды ли, тучи, луна. Может быть, оно темно-синее или темно-красное, черное или желтое. Может, все звезды, что мы там увидим — это просто забытые спутники, а может, астероид.       Быть может, и неба никакого нет.       Я бы не хотел в последнюю секунду своей жизни увидеть притягивающийся к Земле астероид или отсутствие куска атмосферы. Но и темнота меня не привлекает.       Аккуратно поднимаю слой кожи над глазами. Вижу серую седину и грубую загорелую кожу взрослого человека, целостность которой была когда-то нарушена одним ударом хлыста. Плотно сжатые губы, крестьянский нос… внутри стенок ноздрей можно разглядеть едва заметные кончики волос. Две зеленые фары…       Светятся.       Я так устал, мой ангел… Ты знаешь и сам по себе, впрочем, говоришь, что еще с очень давних пор об усталости не ведаешь. Не хочешь врать, а врешь, словно бы от меня учишься. Но я же такой умный, такой опытный, такой хороший, да? Как же возможно не учиться? Я же хороший, Петр?       «Вы лучше всех, — кивнет. — Не желаете… попробовать… хоть одну десятую мили?» — Говорит осторожно. Пожимаю плечами, шевеля пальцами на ногах. Все заклеены пластырем. Под ногтевые платины забились песчинки. Отвратительно.       Я устал, Петр… Давай отдохнем. Песочек прохладный…       «Мой лорд, нам нельзя… Оно движется, — действительно, оно двигалось. Я же не мог так ошибиться… — И разве… Вам не хотелось к звездам?»       Киваю несколько раз в нерешительности. Осторожно спускает меня с себя, мягко ставит на режущий песок. Ноги чувствуют жесткую поверхность, сознательно сгибаются, не желая работать, скрипящие суставы говорят: на ручках было лучше! Скажи ему, чтобы поднял обратно, в конце концов упади! Песчинки вползают в кожу и клеятся на мозоли, как шарики пенопласта. Делаю шаг…       Ах, Боже…       Он придерживает мой локоть, но идет чуть позади. Шагаю еще…       Господи…       Оно движется почти с нашей скоростью, но в отличие от нас, ни на миг не останавливается. Поэтому мы двигаемся. Так мы можем отсрочить… что отсрочить? Что это? Что есть «оно»?       «Не думайте, мой лорд, — гладит по плечу, слегка надавливая. — Идемте дальше».       Проделываю шаги…       Боже мой!       Из уголка глазного выреза выползла капелька. Подскакивает ко мне, хочет взять обратно. Не надо, ангел… Я сам попробую.       Иду на него. Что такое, Петр? Почему стоишь?       «Мой лорд… за вами…» — смотрит куда-то за меня, словно бы увидел свет или как небо падает. Может, увидел астероид. А может, как звезды сыплются на нас, или как следы наши заметаются беспощадным песком. Быть может, они наоборот остались навек, а может, их пересекли другие.       Я не задаю никаких вопросов, не прошусь к Петру на руки, не давлю слезы или силу. Не оборачиваюсь назад… Чего мы там не видели? На самом же деле просто боюсь.       Обнял его, он — меня. Вдыхаю… мужской французский пот, свой антиперспирант со вкусом дурмана и пшеницу. Когда мы еще сможем так постоять?       Не открываю глаз, замер, словно бы чего-то жду. Чувствую, как наши волосы треплет воздушный поток.       Петр… за тобой…

21 октября 2020