Don't leave me...

Кацуки аккуратно перебирает длинные светлые волосы, водя по ним расчёской. Нога уже затекла от неудобной позы, но он молчит, не отрываясь от своего занятия. За окном ярко светит утреннее солнце, растапливая по немногу оставшийся снег. Февраль в этом году выдался достаточно тёплым даже для их региона. Уже привычная тишина прерывается только еле слышным шорохом мягких прядей. — Сегодня четырнадцатое февраля, — высокий детский голос вырывает альфу из своих мыслей. — Да, уже четырнадцатое, — тихо вздохнув подтверждает Бакуго, растягивая губы в печальной улыбке. — Когда я увижу папу? — девочка разворачивается к нему лицом и смотрит своими глубокими тёмно-изумрудными глазами прямо в душу. Вопрос вводит Кацуки в ступор. Он же сам пообещал, что всё расскажет именно сегодня. Но как донести такое до ребёнка? — Сходим к нему после обеда, — мужчина снова мягко улыбнулся. *** Первые лучи пробиваются сквозь тёмные шторы, освещая комнату тёплым светом. В тишине раздаётся скрип двери. Бакуго прикрывает её ногой, проходя дальше. В руках у него поднос, на котором медленно остывают оладьи, политые вишнёвым джемом, и чашка зелёного чая с лимоном. Рядом с завтраком лежит пышный букет из двадцати одной белой розы, обёрнутый в молочного цвета кулёк. Четырнадцатое февраля для многих — праздник любви и вторых половинок. У альфы же в этот день двойной праздник. Сегодня вторая годовщина со дня их знакомства, и первая — с начала их отношений. Не то чтобы Кацуки зацикливался на символизме и датах, но не порадовать любимого омегу именно в этот день он просто не мог. В самом букете, запрятанная среди цветов, покоилась небольшая бархатная коробочка в качестве главного подарка. — Изуку… — поставив поднос на тумбочку рядом с кроватью, парень залезает к возлюбленному на постель и оставляет на веснушчатой щеке лёгкий поцелуй, — Вставай. У меня для тебя подарок… Изуку что-то невнятно мычит, но глаза открывает. Бакуго вновь наклоняется, касаясь уже обкусанных губ, незамедлительно получая ответ. Ещё немного беззаботно повалявшись в кровати рядом с Мидорией, он дожидается пока тот сядет удобней и всё-таки подаёт ему завтрак в постель. Реакцию на этот маленький сюрприз в конце, альфа пожизненно будет хранить у себя в памяти. Эти румяные щёки, широкую улыбку, поблёскивающие в уголках глаз слёзы. Он нарёк этот день одним из самых лучших за всю свою жизнь. Кацуки вспоминает его с улыбкой, но уже не такой счастливой, каковой она была раньше. Прошло уже шесть лет. Не то чтобы он хотел вернуться в прошлое и изменить там что-то. Ему не хочется думать о том, что его дочка — это ошибка, которая привела к тому, что есть сейчас. Ему просто хочется, чтобы Изуку снова был рядом, чтобы тоже мог жить дальше, а не оставаться просто воспоминанием из прошлого. Без него в жизни будто не хватает чего-то важного, словно последний кусочек пазла в прекрасной картине. Девочка сильнее сжала отцовскую руку своими маленькими пальчиками, перепрыгивая особенно большую лужу. Она широко улыбалась, идя по дороге вприпрыжку, и напевала до боли знакомую мелодию. У неё плохо получалось выговаривать английские слова, да и перевод был ей неизвестен, но это не сильно ей мешало. Бакуго посмеивается, неосознанно тоже начиная произносить заученный наизусть текст песни. — Love me! Love me! Say, that you love me! — Изуку плавно проводит пальцами по струнам гитары, напевая любимую песню и тихо хихикая, когда Кацуки тоже старался подпевать ему. В ноты он попадал с трудом, да и выговорить слова с первой попытки было сложно, но он старался и уже это заслуживало похвалы. Со временем он таки смог выучить её, а позже Мидория даже научил исполнять песню на той же гитаре. Бакуго вспоминал о ней, когда у него только родился ребёнок. Ни одной колыбельной он не знал, вот и напевал то, что первым приходило в голову. Это отлично помогало успокоить громкий плач по ночам, а потом просто вошло в привычку. Дочке нравилось, когда отец брал в руки инструмент и играл, напевая пусть незнакомые, но почему-то очень приятные по звучанию слова. Купив по дороге цветов, они идут к огромному белому зданию, возвышающемуся над землёй. В этот солнечный день оно выглядит особенно мрачно, выделяясь на красочном фоне блёклым пятном. Кацуки подхватывает девчушку на руки и идёт в сторону главного входа, над которым висит покоцанная табличка с надписью «Городская больница №3». Внутри типичный запах любого подобного места — хлорка и медикаменты, который раздражает рецепторы. Женщина на регистратуре уже привычно улыбается ему и, не задавая лишних вопросов, выдает ему медицинский халат. Она видит его практически каждый день на протяжении пяти лет и альфа всё это время не изменяет своим традициям. Приходит после обеда, каждые несколько дней приносит новый букет всё из тех же белых роз. Но сегодня он её удивил. Медсестра впервые видела его с кем-то, а не в гордом одиночестве. — И как назвать хочешь? — Бакуго утыкается в хрупкое омежье плечо носом, рассматривая Мидорию в отражении зеркала. Руки почти невесомо касаются уже достаточно выпуклого живота, поглаживая сквозь свободную футболку. — Не знаю, — парень вздыхает, накрывая их поверх своими ладошками, — Ты что-нибудь придумал? — Казуми, — не раздумывая ни секунды, отвечает Кацуки. — Казуми? — омега мягко улыбается ему через зеркало, прижимаясь щекой к светлым волосам. — Да. Я уверен, она будет такой же красивой, как ты, — альфа целует Изуку в плечо, в шею, ведя дорожку поцелуев всё выше и наконец касаясь любимых губ. Мидория ничего не отвечает на это, только тихо хихикает, наслаждаясь тёплыми объятиями. Но смех почти сразу прерывается хриплым кашлем и весёлое настроение сходит на нет. — Всё в порядке? — обеспокоенно интересуется Бакуго, внимательно следя за каждым движением и эмоцией супруга. — Да, всё нормально… — откашлявшись, выдыхает Изуку, — Надеюсь, всё пройдет хорошо, — парень неуверенно поглаживает живот, в котором что-то неприятно дрогнуло. — Я в тебе не сомневаюсь. Ты тоже не сомневайся. Никакие осложнения тебе не помешают, — шепчет Кацуки в самое ухо, заставляя омегу снова еле заметно улыбнуться. Бакуго замирает у самой двери, так и не коснувшись ручки. От самòй палаты будто веет прохладой, из-за которой по коже пробегают мурашки. — Папа? — Казуми касается отцовского плеча, вновь возвращая его в реальность. — А, да, пошли, — мужчина печально улыбнулся, всё-таки открывая дверь и проходя дальше. Мёртвая тишина прерывается только монотонным пищанием прибора, который внушал хоть какую-то надежду. Линия пульса дёргалась вверх-вниз, завораживая словно гипноз. Мужчина ставит дочку на пол, а сам ближе подходит к кровати и, вытащив старые цветы, с которых уже начали падать лепестки, заталкивает в вазу новые. Девочка стоит поодаль, не решаясь подойти ближе, и теребит ленточки на платье. Кацуки присаживается на небольшой табурет рядом с койкой и, заметив, что Казуми отстала, оборачивается. Она смотрит на него как-то потерянно, с непониманием. Зелёные глаза лихорадочно бегают туда-сюда по небольшой белой комнате. Бакуго поджимает губы, не зная, что можно сказать в такой ситуации. Извиниться? Не за что вроде. Вывалить всю правду? Вряд-ли такое можно объяснить пятилетнему ребёнку, не оставив при этом травмы на всю жизнь и не взвалив на детские плечи огромную вину за собственное существование. Соврать? А что соврать? Пусть девочка и маленькая, но не глупая ведь. Альфа жестом подзывает дочку ближе и она всё-таки решается подойти. — Папа спит? — тихо спрашивает Казуми, прижимаясь к руке Кацуки и не отрывая взгляд от постели. — Да. Очень-очень крепко… — Бакуго приобнимает девочку за спину, не отрывая взгляд от умиротворённого лица Изуку ни на секунду. В который раз пересчитывает веснушки на щеках, наблюдает за тем, как иногда подрагивают его веки. Казуми молчит, поджав губы. Она совсем не знает, что это за человек, потому что видела его лишь единожды, и то, этот момент стёрся из памяти вместе со всеми воспоминаниями о её рождении. Но ей почему-то невыносимо больно смотреть на него. В груди появляется какое-то странное тепло, прямо как рядом с отцом. Она ещё не до конца понимает, что происходит, но в маленьком детском сердечке что-то торкает, заставляя навернуться на глаза слёзы. — Но… он же проснётся, да? — дочка смотрит на отца взглядом, полный надежды. Альфа достаёт из кармана платок, вытирая мокрые щёчки, но на вопрос не отвечает. Ему впервые страшно ошибиться с ответом. Кацуки вперился пустым взглядом в стену на против, сжимая и разжимая дрожащие руки. Он ничего не боится. Или так думает. Мозг лихорадочно прокручивает в голове каждую минуту приятных воспоминаний, заставляя сердце биться ещё чаще. Оно вот-вот выскочит из его грудной клетки. Громкий крик… Нет, самый настоящий истошный вопль раздался пару мгновений назад, почти сразу сменившись хриплыми стонами, а потом и вовсе стихнув. Ему на замену пришел детский плач, который вроде как должен успокоить нервного папашу, но легче от этого не становилось ни на секунду. Дверь скрипнула и Бакуго мгновенно среагировал, вскакивая со скамейки и ожидая вердикт врача. Тот был весь бледный, будто только что саму смерть увидел. — Он… — мужчина запнулся, но, сделав глубокий вдох, продолжил, — Он потерял сознание, — произнеся это, врач куда-то быстро ушёл. За ним выбежало пару помощников. — Ребёнка вы сможете увидеть завтра, вашего супруга тоже. Сейчас они оба… не в самом лучшем состоянии. Езжайте домой, отдохните. Мы вам обязательно позвоним, — тихо говорила медсестра, сочувственно смотря на альфу, который находился в шаге от нервного срыва. Он не послушал девушку. Из коридора его выгнали, поэтому он всю оставшуюся ночь провёл в фойе, не сомкнув глаз. Все эти несколько мучительных часов он прокручивал в голове прошедший день, который помнил лишь урывками. Мидория ещё утром чувствовал себя не очень, но уговорил таки уйти Кацуки на работу. Весь день он был, как на иголках, а когда ему позвонили из больницы, сообщив о внезапно начавшихся родах, Бакуго показалось, что его хорошенько приложили обо что-то головой. Седьмой месяц — это слишком рано. И он это прекрасно понимал, умоляя всё живое и неживое, чтобы всё прошло хотя бы нормально, а не хорошо. Чтобы всё не оборвалось на этом моменте… Рядом раздались шаги, которые эхом отражались от холодных стен. Снова та же медсестра. — Пожалуйста, езжайте домой, Бакуго-сан. Мы вынуждены ещё какое-то время продержать вашу дочь в больнице, — её голос был немного уставшим и пропитанным сочувствием. — А Изу… Изуку, он…? С ним всё в порядке? — альфа запинался, всё ещё не в силах контролировать свои эмоции и речь. — Он жив, но ещё не очнулся. Как только это произойдёт — мы вас уведомим, а сейчас езжайте домой, пожалуйста. Слова девушки его не сильно успокоили, но сам факт, что Изуку, его драгоценный омега, жив, вселяло какую-никакую надежду. Но она медленно и мучительно рассыпалась в пыль, когда спустя пару дней его снова вызвали в больницу. Мидория всё ещё не приходил в себя, а его жизнь держалась на хлипкой ниточке, которая порвётся, стоит только дунуть на неё. Смотря на это бледное лицо, такое родное и одновременно такое незнакомое, Кацуки почти сломался. Ему хотелось упасть на колени перед кроватью и позорно разрыдаться, умоляя омегу не оставлять его одного, словно маленький ребёнок, который не хочет отпускать мать на работу. Но такая роскошь, как срочный уход в депрессию, была ему не доступна, потому что после того, как его почти силком вытащили из палаты Мидории, ему вручили белый конверт, плотно перевязанный розовой лентой. Из него на альфу смотрела маленькая мордашка. Пучок светлых волос торчал из-под мягкой ткани, а большие зелёные глазки вперились в него мутным взглядом. Ради этого, пожалуй, стоит повременить с уходом в депрессию и саморазрушение… Казуми аккуратно обхватила тёплыми пальчиками холодную руку Изуку, сжимая её так, будто она вот-вот рассыплется у неё на глазах, и тихо всхлипнула. Бакуго поднялся со своего места, крепче обнимая девочку и поглаживая её по голове. Он не знал, что делать. Что сказать. Как успокоить дочку и как успокоиться самому. — Love me… Love me… — хрипло протянул Кацуки, не до конца осознавая, что делает. Мозг заработал уже после этого, — Say, that you love me… — продолжает он, уже не в силах сдерживаться. По щекам покатились солёные слёзы, голос сорвался на еле различимый шёпот. Казуми упала на колени перед кроватью, крепче сжимая руку Мидории и утыкаясь в неё лицом. Альфа присел рядом на корточки, продолжая тихо напевать песню. … Он не знает, сколько они так просидели. Может, несколько секунд, минуту, а может час или два. Прибор, отмеряющий пульс, внезапно начал пищать быстрее, а за ним запиликал ещё какой-то аппарат. Бакуго подорвался, поднимаясь на ноги и чуть-ли не свалившись из-за того, что суставы затекли. Он лихорадочно оглядывается, внимательно засматриваясь на шумящую технику. Казуми тоже неожиданно затихла, кажется, даже дыхание задержала. — П-пап… — девочка запнулась, вновь ударяясь в слёзы. Кацуки вновь резко опускается рядом с ней и замечает, как… Как длинные немного кривые пальцы медленно перебирают её мягкие пряди. Казуми сжимает тонкое запястье своими маленькими ручками, не переставая плакать. Рядом слышится хриплый кашель и Бакуго вскидывает голову, реагируя на этот звук моментально. Он неверяще пялится на омегу, который с трудом открывает глаза, разглядывая девочку перед собой и еле заметно улыбается. Изуку переводит взгляд на него и они несколько секунд пялятся друг на друга, не отрываясь ни на мгновение. — Я… Никогда, — парень вновь закашливается и альфа заботливо подаёт ему стакан воды, стоящий на прикроватной тумбочке, помогая омеге сделать пару глотков, — Никогда вас больше не оставлю, — заканчивает он фразу, улыбаясь ещё шире. Кацуки утыкается носом в хрупкое плечо, аккуратно кладя руку на предплечье Изуку. Тот чувствует, как медленно намокает его больничная сорочка, но ничего больше не говорит, продолжая поглаживать по голове дочку. Этот день немного задержался, но не стал от этого менее счастливым. Он наконец может увидеть своего долгожданного ребёнка, любимого мужа. Снова вернуться к своей семье…